Ответов не было. От вещей куратора и вовсе почти ничего не осталось. Повозка была перевернута и разобрана почти до основания. Как ни странно, никакого двойного дна, никакой имитации гладкой цельной поверхности на внутренней оббивке.
Раз нам нужно поскорее отсюда убираться, стоило узнать, что известно врагу и что ожидало город. Но никаких бумаг не было, никакого подтверждения, что Эвели Ш’иир — предатель, а один из ее спутников — Темный. Оставался последний источник информации. Совсем близко. Я не слышала его криков, но знала, что он кричит. Не может не кричать. Место, куда мне совсем не хотелось идти. Прошло десять дней, но Вилар до сих пор ничего не сказал. Я знала, что его ждет: пытки, месть, разъяренная толпа, которая не позволит умереть быстро. Смерть будет позорной, не достойной воина. Я знала, что так будет справедливо, но не могла не сожалеть.
В коридоре послышался звук открывающейся двери одной из пыточных. И больше — ни звука.
Я аккуратно сложила разбросанные желтые листы пергамента в прежнюю стопку: вдруг кто захочет разобраться в тюремных записях. На низком столике пылились разбросанные по шахматной доске деревянные фигурки. Взгляд зацепился случайно, и в голове мелькнула — но тут же исчезла — какая-то грустная мысль.
За спиной появился Маук. Кожаный передник лоснился от свежей крови, и только многолетняя выдержка позволила мне не запачкать пол еще не переварившемся завтраком. Его медные волосы взмокли и, завившись, прилипли ко лбу, а на бледной коже еще четче выступили веснушки. Чуть позади него с бесстрастным выражением лица и в то же время каким-то пустым взглядом стоял Борр. Я кивнула ему в знак приветствия, он ответил тем же и, зайдя в кабинет, доверительно протянул мне руку.
— Так что с твоим лицом? — без особых эмоций спросила я, оглядывая не слишком аккуратно зашитую рану. Лекарь слишком неосторожно снял швы, и оттого по обе стороны остались воспаленные бело-красные точки.
— Один из братьев… не успел увернуться, — отмахнулся он: обычное боевое ранение, но мне вдруг оказалось важным узнать, как они погибли. Сражались ли друг за друга, просили пощады или забыли о своем родстве. Но, конечно, я промолчала. Это уже в прошлом и никак не повлияет на будущее.
— Пусто? — спросил Борр, скептически разглядывая перевернутую мебель и кое-где отодранные половицы. Я только досадливо кивнула.
— Не понимаю, как он может молчать, — тихо простонал Маук, и голос его звучал как-то совсем не знакомо. Зеленые глаза слабо светились в полумраке, отражая свет настенных подсвечников. Грязные, почти почерневшие от крови руки, потянулись к застежке на шее.
— Стой, помогу, — ровно произнес Борр. На завернутый к выходу ковер упало несколько капель крови.
— Нам нечем откупиться… — больше себе сказал Маук, падая в то кресло, где когда-то, молчаливо разглядывая шахматы, сидел Вилар. Я чуть вздрогнула, но быстро взяла себя в руки. Не только мне нужна информация, значит, придется действовать так, как я умею.
— Я могу поговорить с ним.
— Можешь? — тихо, будто с сомнением спросил Маук. Безусловно, он тоже помнил ту встречу, когда Вилар просто позволил нам уйти. И я помню, только остальные никогда этого не поймут. Даже Маук, я уверена, не до конца задумывался, зачем начальник тюрьмы так поступил. Возможно, решил, что у того не хватило бы сил нас остановить, но я знала правду, потому что мы с Виларом были похожи: мы оба существовали так, как требовали другие.
Вопрос был правильный: я не хотела это делать, боясь увидеть то, что может еще больше изменить мое отношение к Вилару. Все и так уже решено, однозначно и не подлежит обсуждению. Я не имею права слушать внутренний голос, Маук не имеет права идти наперекор своим людям. А кто, кроме нас двоих, поверит, что за жестокостью может быть что-то еще? Никто, конечно.
Внезапно захотелось рассмеяться: вот я уже по другую сторону баррикад, а необходимость идти против собственных убеждений так никуда и не исчезла.
— Поговори, — вдруг попросил Маук, не дождавшись моего ответа. Я чувствовала его эмоции: они становились все более размытыми и мрачными.
— Хорошо. А ты выспись. — Маук поморщился и покачал головой, так и не обращая внимания на засохшую на руках кровь. — Я прошу тебя. Хотя бы пару часов. Иначе кто будет… — «вести бой», — чуть не вырвалось, но я промолчала. Это он понимает и без меня.