Маук не стал уточнять. И без того было ясно, что подготовка идет, а я не хотела одергивать, напоминая, насколько не равны силы. И вряд ли несколько десятков мало что значащих для империи заключенных помогут взбунтовавшимся выторговать свободу. Маук наверняка возлагал надежды на пороховую смесь, остатки которой забивали в горшки вдоль главного тракта, как единственную возможность напугать врага, заставить отступить на какое-то время, дотянув тем самым до Ледяной декады. Сомнительно. Если хоть один горшок уцелеет, Служба обязательно найдет тех, кто узнал способ изготовления пороха, выдавая подстроенный взрыв за недовольство Природы. Если же в доносе говорилось только о силе Тёмного, проявленной на площади, это могло задержать врага лишь до тех пор, пока к Тайной службе не подтянутся все пограничные ресурсы, которые найдут способ уничтожить угрозу без лишнего риска. И тогда после штурма выживших точно не будет.
На месте отрубленной головы вырастет две — это я уже знала, в этом наглядно убедилась. Но вот о чем я никогда раньше не думала: что если ударить в сердце? Возможно именно сейчас, когда назад пути наверняка нет. Возможно…
Мысль ускользнула. Я, собираясь с силами, огляделась вокруг: мрачно, пусто, неуютно. Борр остался с Мауком, опустился на корточки возле кресла, стараясь что-то объяснить. Как сделал бы любящий отец, увидев в таком состоянии своего сына. Как сделал бы старший брат, чтобы успокоить младшего. На канделябре догорали две последние свечки. Меня передернуло. Надеюсь, больше не придется сюда возвращаться.
Вновь отбросив все человеческие чувства — жалость, брезгливость, сожаление, ужас, — я шагнула в темноту пыточной камеры. За мной внесли фонарь с отражателем и поставили на прикрепленный к полу стол.
На свету все выглядело куда проще, чем представлялось в воображении. Обычная человеческая кровь, липким слоем залившая почти всю поверхность стола. Закрепленные специальными колодками руки, на которых не осталось ногтей. Два пальца левой руки были отрублены или отпилены до первой фаланги и перевязаны, чтобы пленник не истек кровью. Я поймала себя на мысли, что не первый раз вижу подобную картину, что из-за подзабытого ощущения ужаса даже ничего не чувствую. Словно прошлое вновь меня настигло, а вместе с ним и абсолютная апатия.
Я дернулась, услышав за собой закрывающуюся дверь, словно меня тоже оставили в плену. Умом я понимала, что это не так, что никто не станет подгонять и чего-то требовать. Но вдруг из темноты родился почти забытый страх, такой вязкий, что в нем терялось даже дыхание.
Вилар поднял голову. На его шее виднелись старые рваные раны, которые пересекали уже совсем свежие от удавки. Сломанный нос был полностью окрашен ярко-алым, как и разбитые губы. Опухшие скулы покрылись кровавой коркой так, словно кто-то усердно вдавливал его лицо в шершавый каменный пол, прежде чем посадить на этот стул.
Вилар смотрел на меня отрешенно, как будто не узнавал. Та стена, которая отделяла мой разум от его, не позволяла пробраться к эмоциям, но я целиком и полностью ощущала отражение его боли. Он абсолютно точно знал, что будет дальше.
Я должна была разбить преграду, должна была узнать все, что он знает и успел донести до Службы, но язык не поворачивался. Я села на стул, стоящий напротив Вилара, не отрывая глаз от его искалеченных рук. Одна мысль не давала мне покоя — так, что опять захотелось нервно рассмеяться и хлопать в ладоши. Замкнулось. Все люди одинаковые, кто бы что ни говорил о человеколюбии. Это сделали ополченцы. Чтобы победить врага, приходится использовать его же методы, только что тогда останется от нас? Я вспомнила взгляд Маука — в никуда. Ответ был лишним.
Из-за промокших бинтов виднелись грубые и отталкивающие шрамы — прижженные, а не зашитые, — будто какой-то хищник когтями вцепился в его запястья. Вилар не стонал, даже не двигался, молча смотря на меня в ожидании. Я вспомнила пьяный бред куратора о рабском договоре (кажется, тогда он еще не отыгрывал «неосведомленность»). Передо мной сидел гладиатор, и одному богу — если он все же есть — известно, через что ему пришлось пройти, чтобы получить свободу. Хотелось бы знать, как все произошло, почему даже знатное происхождение не спасло от такой участи, но почему-то важнее оказалось не это. Боль, старые и новые шрамы, место начальника тюрьмы и вдруг…