Кажется, Вилар попытался улыбнуться, по его подбородку опять потекла кровь.
— Зачем?
— Затем, что судьбу можно изменить, — проговорила я, но, поняв неоднозначность сказанного, тут же добавила: — потому что не надо оставаться монстром, даже если отвели такую роль. А ты смирился, — осторожно прошептала я, но Вилар понял меня правильно.
— А ты?.. Все еще… веришь, что не поздно? И что… человечность… выше всего? Высшая… ценность… для всех, — прохрипел последнее Вилар, безотчетно попытавшись выдернуть из колодок задрожавшую руку.
— Да, я в это верю, — я старалась уверенно ответить и не смотреть на его раны. И не вспоминать, что видела и на что сама соглашалась раньше. Главное, чтобы он мне поверил.
— Хах, — совсем сипло с кривой улыбкой прохрипел Вилар и прикрыл глаза. Сейчас у меня бы не хватило мужества поднять на него руку. Упрямец, который позволит запытать себя до смерти, но не признает, что чувствует сожаление. Потому что в этом не будет смысла? Не поверят? Посмеются и ударят сильнее? Неужели правда так считает? И знает, что абсолютно прав.
— Ты не знаешь ответа на вопросы, которые задает Маук? — внезапно осенило меня, когда на столешницу с его пальцев сорвалась еще одна капля крови.
Внезапно Вилар выпрямился, насколько позволяли колодки, морщинки у его глаз разгладились, и уже совсем другим — уставшим — голосом Вилар признался:
— Не знаю. Донесение… писал брат на рассвете. Думаю, они уже знают… о тебе и Темном…
Сил оставаться здесь — один на один — у меня не хватило, и я резко поднялась на ноги, схватив со стола фонарь. И все-таки не удержалась: обернулась, как раз тогда, когда Вилар в последний раз разомкнул губы:
— Не пощадят… — в его глазах застыла обреченность, — никого. Ты сама это… знаешь.
Я почти выбежала из камеры, резко захлопнув за собой дверь. Сердце билось болезненно и громко, опустившись в самые пятки. И потряхивало так, что пришлось ухватиться за массивную ручку, чтобы случайно не упасть.
Нам не спрятаться здесь, не переждать, пока про нас забудут, не уйти, ведь без Темной силы сопротивление не протянет и суток. Враги не знают о произошедшем во время казни, а значит, не побоятся идти в бой сразу, и Нордон утонет в крови.
Я слышала выкрики где-то на улице и поднявшийся шум, но он звучал пока так далеко. Здесь было небезопасно, не в Нордоне — в Империи, которой я еще вчера завороженно любовалась, стоя перед обрывом. Оставалось только бегство, теперь только оно могло спасти наши жизни. Но как же остальные?
***
Маук мне поверил, а большего было не нужно. Вилара вывели на улицу в тот же час: хоть какая возможность сплотить людей перед боем, напомнив об отомщении. А для меня — прекратить его страдания, которые он терпел бы еще долго по своей же воле. Совсем не ради того, чтобы позже быть спасенным: пощады и правда не будет никому. Служба никогда бы не пошла на сделку с повстанцами.
За Виларом вывели остальных пленников из бывших надзирателей и конвойных. Под гудение беснующейся толпы. Я не видела ей края, хотя наблюдала с узкого окна второго этажа, панически боясь вновь влиться в нее, стать ее частью. Та же ненависть, та же жестокость. Но я, кажется, впервые почувствовала, насколько все это может быть неправильно даже по отношению к врагу.
В него летели гнилые овощи и фрукты, кто-то с силой пихнул в спину, и Вилар полетел на землю, прямо на связанные покрытые кровью руки. Толпа вновь одобрительно загудела, смыкаясь вокруг него. Он встал молча, почти спокойно, будто и не подгоняли чужие руки, держащие в руках копья. Сколько же сил нужно было приложить, чтобы стараться не заваливаться на больную ногу?.. Издали было плохо видно, но, кажется, на его лице застыло безразличие.
Я крепче сжала в руке рукоять вложенного в ножны меча.
Никто из них не знал, не понимал, видел только одно и имел на это полное право. Но мне не хватало сил смотреть спокойно. Это была напрасная жертва, и я тоже могла идти рядом, чтобы умереть и тут же быть забытой.
Человечность… Теперь я убедилась в том, что сказал Вилар. Но как бы мне не хотелось закончить так же: чтобы в мою сторону каждый кричал проклятия, напоминая о всех грехах, от которых никогда не отмыться. Оставаться верным до конца, принять боль как плату — на это нужна была не только решимость; я же, выходит, смалодушничала, поддавшись порыву спасти кого-то и искупить этим свою вину. В этом тоже была своя правда, но я боялась ее принять: она меняла слишком многое.