— Что ты делаешь? — Судя по взгляду, ему все еще было сложно найти в себе смелость мне перечить. Помню, я когда-то ему говорила, что жалости не хватит на всех. И сейчас сочувствие становилось слабостью. Очень опасной слабостью. Сложно представить, какая за нами может образоваться погоня, если этот беглец натолкнется на пограничников, стражей или кого еще и не станет молчать.
Парня следовало хорошенько припугнуть, чтобы нас боялся больше стражей и не выдал, чтобы на время притих и показал дорогу в обход, а потом привязать к какому дереву и дать себе фору хоть в пол дня, если его мысли и дальнейшем будут для нас безопасны. Если же нет, придется пойти на крайние меры и отрезать язык. Писать-то он вряд ли умеет.
— Отпускать мы его не будем, поэтому... — договорить я не успела.
— Ты и его убьешь? За что? Раз нет пользы, то и беречь не стоит? — зло рыкнул он, становясь напротив на расстоянии вытянутой руки и прикрыв тем самым возившегося на земле раба. Я даже не нашлась с ответом. И не стоило ждать, что он поймет. Но почему из всех возможных вариантов, он был так уверен, что я выбрала худший?! — Ты настолько бессердечна?!
В другой день я бы, скорее всего, сдержалась, шикнула, чтобы не портил представление, а потом тихо объяснила свою идею. Но не сегодня. Под напором воспоминаний и его обвинений я выпустила на волю всю скопившуюся обиду и ярость.
«Не смей! Не смей обвинять меня!» — кричало что-то внутри и так сильно просилось наружу. Может, я и прокричала бы это вслух, но звук скрещивающейся стали заглушил все остальные. Я сдавала позиции, но не могла остановиться. Не могла признать, что он в чем-то прав, и история опять начинает повторяться. Только не сейчас.
Руки дрожали от напряжения, из-под распоротой размашистым ударом Киана рубашки текла кровь. Я едва ли заметила последующее промедление, ужас на знакомом лице и уже не чувствовала, как кто-то оттаскивал меня, пытаясь перехватить оружие. Что-то шептал и пытался успокоить. Мне так сильно хотелось выть в голос. До потери голоса. До потери пульса. Я так устала быть сильной, уверенной, беспощадной. Глаза щипало от сдерживаемых слез, и я смаргивала их, повторяя короткое «отпусти», пока Ариэн не сдавил мне плечо. Одно нажатие, и реальность стремительно поглотил мрак.
Глава 6. Предел
***
Дыхания нет. Есть только страх — жертвы, намертво зажатой в тиски. Собственный громкий и отчаянный крик. Мольбы и его грубые прикосновения, приносящие только страдание. Мозолистые, огрубевшие от меча и тетивы руки с жирными липкими пальцами, сжимающие до ослепляющей боли. Перед глазами — чернота, покрытая кровавой коркой.
Бежать, вырываться и биться птицей в клетке — без единого шанса на победу. Царапать его лицо и плечи. Пытаться удержаться за ножку стола. Плакать. Растворяться в боли, которую невозможно вытерпеть. Умолять. Снова и снова слышать свое имя, ненавистное и отвратительное. Совсем чужое. Мечтать больше никогда его не услышать.
— Рэйчел-Рэйчел-Рэйчел…
И так до бесконечности. Шепотом, с придыханием и похотливой издевкой.
— Сделай мне приятно, Рэйчел, и они поживут еще денек.
С глумливой усмешкой, обжигающей кожу.
— Давай же, сука, не ломайся!
С возбуждением и брезгливостью.
Есть только ненависть, стыд и толчки. Настоящее, которое никогда не забудется. Остается прижаться к шершавой поверхности стола, покрытой чужой и собственной кровью, и чувствовать.
Всё.
Кажется, собственную смерть.
Впивающиеся в оголенную грудь руки, невыносимую резь ниже живота, стыд и страх. Ужас, панику и апатию, когда что-то вязкое и теплое касается покрасневшей от крови кожи на бедрах и пояснице.
Плавать в этих ощущениях, кусая потрескавшиеся зубы и слышать похотливый мужской смех. Ощущать бессильную, уже слепую ненависть и в ужасе умолять остановиться. Даже когда надломится голос, когда треснут от натуги разбитые губы.
Всегда.
Киан
Мне не было так больно даже тогда, когда спину полосовал кнут. Эта боль стала совсем другой. Я смотрел на Нее — на нее — сквозь пелену ярости и обиды, все еще сжимая двумя руками рукоять кинжала. И не мог расцепить зубы, когда Ариэн примирительно, но настойчиво положил на мои кисти свою руку. Что-то внутри треснуло, раскололось пополам, обнажив эмоции, которых я не испытывал, кажется, всю свою жизнь. Их невозможно было уместить в собственном понимании, когда меня прожигали ненавистью ее темные глаза. Уже не теплые и близкие: чужие, жестокие. Или они всегда были такими?