Эвели рычала, пытаясь скинуть руку Ариэна с шеи. Недолго. И когда стала оседать на землю, я не подумал ее подхватить. Просто стало все равно. Я словно плыл в тумане, впитывая горечь предательства. Будто это я был тем беглецом, судьба которого решилась без его участия. Имени которого никто из нас так и не спросил. Всего лишь имени, на которое имеет право каждый человек — неважно, есть ли на нем клеймо или кандалы. И она не спросила. Даже не думала узнать хоть что-то просто потому, что подобное не имело для нее никакого веса.
Как я мог не понять это раньше?..
Я со злостью бросил на землю кинжал и побрел к берегу. Наружу просились слезы. Надо хоть немного остудить разум, понять, что делать дальше. Нет, я не хотел подпускать к себе вообще никаких мыслей. Потому что от любой из них становилось невыносимо больно. Не следить за беглецом, не спрашивать у Ариэна, что он сам об этом думает. Прятать трупы. Нет. Все это не со мной. Кажется, я впервые по-настоящему захотел вновь стать солдатом: просто служить, выполнять приказы, отрешившись от любых эмоций, сражаться без продыху и падать почти замертво, чтобы на рассвете без единой мысли снова взяться за дело. Так было бы в сотню раз проще, чем существовать рядом с ней, оберегать и мечтать, что она когда-нибудь меня заметит.
Я замычал под водой, выпуская почти весь набранный воздух. Течение било под колени, пытаясь увести вперед, и на сопротивление почти не осталось сил. Ноги свело судорогой, в легких закончился воздух, но я до последнего держался за гладкие подводные корни, ломая ногти. Просто прячась. Еще мгновение. Еще одно. До тех пор, пока вода до онемения не сдавила грудную клетку. Ариэн что-то кричал мне с берега, но я не слышал.
Сегодня я лишился всего. Или у меня никогда ничего не было.
Ариэн
Все завертелось слишком быстро. Я не успел уловить суть зародившегося спора, когда стало поздно. И уже бесполезно было узнавать причину: Киан с Эвели вновь сцепились в схватке, только теперь по-настоящему. С такой яростью, как могут биться только заклятые враги, а ведь чего стоило заметить изменения раньше?.. После Нордона все расползалось по швам. Иллюзия выбора, защищенности, надежды. Киан стал вести себя иначе: как-то отстраненно и излишне официально, но я не придавал этому значения, учитывая потрясение, с которым мы все боролись по-своему. А теперь случилось... это.
Найденный парень как-то совсем ссутулился, лишь раз посмотрев на меня. Но я обратил внимание, как он мельком поглядывает на густой хвойный лес, рядом переходящий в лиственный, который мы оставили за спиной. Кажется, именно из-за беглеца и начался спор. И сейчас в его глазах плескался ужас, подкашивались ноги, но он упрямо продолжал стоять, явно каждую секунду мечтая сорваться на бег. Я снова попытался — уже осознанно — аккуратно приоткрыть завесу в чужую память, и не смог. От напряжения меня повело в сторону, разболелась пустая глазница, и я с большими усилиями заставил себя не трогать повязку пальцами.
Дождавшись Киана, я, стараясь никак не выдать своего недоумения из-за произошедшего, как мог спокойно произнес:
— Стреножь пока коней.
Глупо, но глядя на лежащую на расстеленном наспех покрывале Эвели, я чувствовал абсолютную растерянность. Ее я тоже никогда не видел настолько… Даже не находилось слова. Разъяренной, злой. Отчаявшейся? Даже в тот разговор, когда я добровольно опустился перед ней на колени, ее слова не сопровождались никакими эмоциями, а взгляд оставался ясным и спокойным. Даже в тюремной камере, когда куратор велел ей ни в чем себе не отказывать. Но у всех есть предел, теперь он достигнут. Я уловил смысл короткого разговора со стражем, а остальное дорисовала воображение: несложно было догадаться, какие пытки ждали женщину в застенках Ботфорда, когда его возглавил Роверан. И понимание того, что я пока бессилен изменить это, вызывало ярость.
Как бы ни было сейчас, но моя жизнь до сих пор зависела от Эвели. Просто уже совсем в другом смысле. Я не верил в себя ни секунды, пока не оказался в ее плену. Пока не узнал родственную — изуродованную шрамами — душу. Без тени стыда, который испытывает раб в абсолютном подчинении господину, я был готов молча подчиниться ей во всем, что касалось спасения заключенных. Это помогало сосредоточиться на цели и не бояться проиграть, ведь даже в пыточной ее взгляд был достаточно ясен, чтобы держать ситуацию под контролем и не дать мне умереть. Если бы не встреча с ней, я бы, скорее всего, умер на площади Вакора, подвешенный на руках, избитый, слабый. И так бы не понял, что восстание против Ясона — это мой долг, ради которого стоит жить и сражаться. Не понял бы, что ещё есть, кого спасать. Кажется, я сам просто не смогу идти к цели, если она сдастся.