Небо стало совсем черным. Я больше не видел противника, не видел домов в конце проулка и черных стрелок елей, не видел уродливого заросшего русла реки, не видел света в узких окнах. Все тело, разгоряченное после короткой драки, прошиб озноб.
Эвели что-то кричала, но я лишь увидел направление, которое она указывала, и пришпорил коня, крепко — крепче, чем было нужно — держа поводья.
***
И я снова в деле, друзья. Продолжение следует...
Глава 8. Откуда не ждали
Ариэн
Холод проникал под липкую одеревеневшую одежду, выскабливая последние остатки тепла. Я отчетливо чувствовал, как горячая кровь обжигала покрывшуюся мурашками кожу, пока ветер продолжал хлестать в лицо и напряженную спину. Мы мчались галопом, и каждый раз боль становилась все отчетливее. Глаз почти не видел, дыхание прерывалось на каждом скачке, и все сильнее ломило затекшую поясницу. Но я боялся остановиться, боялся потерять Эвели из виду за стеной прямого непрерывного дождя, боялся задуматься о том, что в любой момент могу не удержаться за Киана единственной здоровой рукой. Вода стекала за шиворот, заставляя содрогаться всем телом. Наружу просился тяжелый трескучий кашель. Конь тоже выдохся от тяжелой ноши, постепенно против воли Киана переходя на рысь. Граница между небом и землей почти стерлась, истончилась, угадываемая только там, где за в миг поседевшими деревьями белели горные пики.
Чувство времени исчезло. Мы пробирались по каменистым скользким тропам, теряя все ориентиры на горизонте. Я прищурился, приставив ко лбу руку, лишь бы дождь не заливал глаза, и опасно покачнулся. Лошади ржали и дергали мордами, становясь на очередной извилистый путь в неизвестность. Я опустил взгляд на клочьями сползающую с камней землю, на которой не таяли крупные белые комья града. Нам нужно было убраться как можно дальше от тракта, ведущего к границе, и переждать бурю.
Киан весь дрожал, вжав голову в плечи и подняв ворот почерневшего мундира. Обходя пальцами намокший лоскут на зудящей глазнице, я стряхнул с лица и носа воду, облизал губы и вгляделся вперед, разглядывая почерневшие, слившиеся в единое уродливое тело деревья. Внутри поднялась волна тревоги, когда я заметил, как под вновь обрушившимся крупным градом Эвели убрала с головы руку. И через секунду она, больше не цепляясь за седло, начала медленно заваливаться в бок.
Киан тоже заметил и пришпорил лошадь, пытаясь поймать ее до падения, но не успел: животное поскользнулось на растекшейся глиняной жиже. Предупреждая падение, я в последний момент съехал со спины на землю, едва успев убрать ногу. Удар пришелся на распоротую когтями руку, и я завыл от боли, зажмурив единственный глаз.
— Ариэн? — Киан резко спрыгнул на землю, едва сохранив равновесие, и почти что на ощупь наклонился ко мне, продолжая всматриваться в темноту.
— Ей помоги! — перекрикивая дождь, прохрипел я.
Грязь забилась под веко, и я больше ничего не видел. Все внутренности сжались, скрутились от сковывающего холода и усилившейся боли. Я просто не смог подняться и уже не увидел, как Киан, судя по натужному пыхтению, пытался поднять Эвели на руки.
Ледышка с силой угодила прямо в висок, и голова пошла кругом.
Эвели
Кто-то наклонился надо мной и, мягко зажав нос, влил в рот теплую жирную жидкость. Затянул смоченную чем-то холодным повязку потуже, стер с лица пот, сменил приобретшую резкий запах одежду и подоткнул одеяло. Я все время чувствовала только это тепло. Дни или, быть может, недели. И покой.
Будто уже умерла.
Приходила в себя, успевая выхватить из окружения чье-то заботливое лицо и языки пламени, прежде чем опять рухнуть в беспамятство.
После усилившегося почти сразу же после ухода Киана чувства тревоги, резкого прилива адреналина и натяжения лука, когда разошлись края плохо заживающей раны, после сумасшедшей скачки тело болело и требовало покоя. Я не чувствовала ни качки, ни движения — лишь чьи-то попытки меня перевернуть или перевязать. Память перемешала последние часы после наступившей бури. Перед глазами — побелевший Киан, размытые контуры селения, резко приближающаяся к лицу вытоптанная земля.
Мое тело было слишком слабым, даже несмотря на приобретенную за долгие семь лет выносливость, и это рождало в груди жгучую ярость. Невыносимо зудящее плечо напоминало, что я все еще жива. Но все реже — больше на периферии, — уже почти позволяя отгородиться от боли и выдохнуть. А иногда наоборот накатывало с головой после долгого затишья. Так, что во время пульсации хотелось вцепиться во что-то зубами, но тело не слушалось. Снова и снова пересыхало горло, мешая глотать, грудину распирал опасный кашель, который я почти не слышала за общим монотонным гулом. Так, что с каждым мгновением, существующим отдельно от времени, росла уверенность, что смерть теперь уже навсегда заберет меня к себе. С каждым рваным глотком воздуха, с каждой попыткой пошевелить затекшими конечностями и прочистить разодранное кашлем горло. Из раза в раз за провалом в темноту накатывала паника, будто тот, чье лицо я запомнила на всю жизнь, вот-вот опять схватится мертвой хваткой за мое горло. Приоткрывая глаза, я видела перед собой лишь мелькающие силуэты: болезненно-знакомые темные или поразительно-пестрые. Но только силуэты.