— Что «все»? — уточнил я, подтягивая упавшее покрывало к ее плечам, но уже догадывался. Хладнокровие — это тоже своего рода проклятье, видимо, после него слишком сложно довериться обычным чувствам.
— Это… — неопределенно пожала плечами Эвели, все так же не поднимая на меня взгляда и время от времени надолго прикрывая глаза. — Мой долг — отплатить за сохраненную жизнь, и я не могу позволить себе…
— …любить? — удивленно закончил за нее я, почувствовав, что она не может заставить себя произнести это слово. Эвели кивнула и сникла, натягивая покрывало еще выше, словно пыталась за ним спрятаться. Я подобрался, стараясь придать голосу уверенности: — Эвели, любовь — это не слабость.
— Она делает меня уязвимой…
— Тебе страшно довериться? Ты же знаешь, что Киан никогда тебя не предаст.
— Не предаст… — повторила за мной Эвели, но так, словно не понимала смысл этих слов. — Но я могу… — она напряглась и резко вскинулась, с вызовом распахнув глаза. — Как мне быть, если встанет выбор между любовью и долгом? Если опять заставят выбирать? Ничто не должно мне помешать… никто.
— Тебе не придется выбирать одной… когда ноша слишком тяжелая, ее нужно с кем-то разделить. С тем, кому ты доверяешь. Разве Киан не заслуживает твоего доверия? — слова сами выстраивались в предложения, неожиданно точно донося вложенный в них смысл. Я чувствовал, что прав, и это придавало уверенности.
Эвели не ответила, но задержала дыхание, вновь опуская голову. Все-таки услышала. И я почувствовал совершенно искреннюю радость за Эвели, потому что она этого заслуживала. Как бы только и ее заставить это понять?.. После всего кошмара, что сопровождал ее жизнь, после предательств и боли, разочарования и страха ощутить близость, чтобы вновь лишиться дорогих людей, она заслуживала покоя, который может дать взаимная любовь. А в том, что Киан тоже не находит себе места, я больше не сомневался. Все становилось на свои места.
— Послушай, — попросил я, привлекая ее внимание, — не надо ждать, когда станет лучше. Повод отказаться от счастья всегда будет, а ты его заслуживаешь. И это не лесть, — твердо прервал я ее попытку поспорить. — Возможно, наше время уже заканчивается, но рядом с любимым человеком оно покажется вечностью. Будет чего-то стоить, слышишь? Я знаю, о чем говорю. Поверь, я бы многое отдал, чтобы иметь эту возможность, что есть у вас...
Эвели задумалась, обняла под одеялом колени и примостила на них подбородок. Огонь плесал перед нами так умиротворенно, что начинало клонить в сон.
— Прости, что видел все это… — вдруг отозвалась она.
— Не надо извиняться передо мной. Я просто благодарен тебе за все, что ты сделала, и хочу хоть как-то отплатить. Потому что не могу смотреть на то, как тебя ломает.
Как-то сразу я вспомнил ее сегодняшнюю попытку проявить стойкость. Почти удачную, если бы я ее не знал. А в глазах опять появилась эта отрешенность, с какой смертники ступают на эшафот. Такими же пустыми были ее глаза в то утро, когда мне накидывали петлю на шею. Когда даже на страх уже не осталось сил.
— У тебя есть право любить. Жить человеком, а не солдатом на войне. Я не позволю тебе рушить свое счастье ради ошибок прошлого.
— Но я тебя не оставлю, — решительно отозвалась Эвели, упрямо поджимая губы.
— Не оставляй. Я сын своего отца, и вернуть Тайосу мир и процветание — это мой долг, а не твой. Я буду рад, если ты мне поможешь в этом, но пойми: я не заставлю тебя выбирать. И упрекать не буду за то, что позволила себе чувствовать. Ты свободна, и никто больше не сможет эту свободу у тебя отнять, — я чуть наклонился к ней, но, удостоверившись, что Эвели меня слушает, продолжил: — Не вини себя за то, что невозможно исправить, и не наказывай. Ведь Киану тоже больно и тоже страшно, ему нужна твоя поддержка не меньше, чем мне. — Эвели как-то удивленно и нервно закивала на последних словах, едва заметно застонав, и улыбнулась. Так беспомощно что ли, мягко.
— Ты меня насквозь видишь, да?.. — грустно спросила она, пряча от меня глаза.