Ариэн пил быстро. Самостоятельно приподняв голову, он рукой помогал мне наклонить посуду, но часть воды все равно полилась по подбородку. Это зрелище вызвало во мне острый приступ жалости: выжженный глаз и искромсанные, теперь частично оголенные плечи, черные круги под глазами и яркие красные пятна на впалых щеках, сильно заросших почти черной жесткой щетиной. Сейчас он выглядел немногим лучше мертвеца и намного старше.
Нелепо, но мне вдруг захотелось узнать, сам ли он следил за своей внешностью раньше, или это была очередная прихоть прокуратора, игравшего людьми на арене, как с куклами? Иногда наряжая и выводя в свет, чтобы устроить костюмированное представление для своих гостей... Рассмотрев внимательнее зашитый глаз, что явно в дальнейшем приведет к деформации черт лица, смазанные какой-то пахнущей смолой янтарной мазью плечи, я только отвела взгляд. Уродливые раны останутся навсегда, если сила и правда покинула Ариэна, а нынешняя медицина еще не способна залатать так, чтобы прошлое осталось лишь в воспоминаниях. Неважно, что Ариэн получил такую рану в борьбе за правое дело, такие увечья отталкивали и всегда будут отталкивать тех, кто никогда не испытывал настоящей боли. И тех, кто знаком со всеми ее оттенками — тоже. Брезгливость или жалость — совсем не то, что хотелось бы чувствовать, но теперь всегда будет либо первое, либо второе. И я сама приложила к этому руку.
Напившись, Ариэн упал на плотную высокую подушку и скривил рот. Не в силах больше стоять согнувшись, я села рядом и поставила ковш на место.
Голова кружилась просто невыносимо. Невероятно повезло, что я выкарабкалась в таких условиях, что не начался сепсис или столбняк, или что мне не пришлось ампутировать руку. От мыслей о возможных осложнениях по коже прошли мурашки, надо будет как можно быстрее осмотреть свою рану. Но что же случилось после? Вопросы сами лезли в голову. Хотя причины, по которым нас оставили здесь, а не в городе, были очевидны. Если покопаться в психологии толпы, которая могла разорвать на части того, кого мгновение назад величала богом или всемогущим дьяволом, можно было сделать очень своевременные выводы. Маук, видно, тоже это понял: пещера означала безопасность. Но что именно случилось после, я хотела знать наверняка: чем закончились беспорядки, удалось ли сбежать начальнику тюрьмы, что теперь делать и куда бежать, какой изначально план был у ополченцев, для которого потребовалось долгое время в тайне собирать оружие. Мне было жизненно необходимо услышать ответы и узнать, куда исчез Киан и был ли он вообще здесь. Я хорошо помнила его опухшую руку, хрип, с которым он дышал и лицо в кровавых подтеках. Ему точно нужна была срочная помощь, но…
При мысли, что что-то могло пойти не так, защемило сердце. Но теперь — после всего, что успело произойти — я бы ни за что не позволила отчаянию командовать разумом. Удача оказалась не просто на нашей стороне: казалось, что она заключила пари, поставив на нас крупную сумму, и делала все, чтобы сорвать куш. Странная гордость за то, что мы сделали, ненадолго наполнила меня силами, и я отняла руки от лица. С Кианом точно все в порядке. По-другому быть не могло.
Ариэн тем временем все так же бездумно смотрел вверх, часто дыша ртом и нервно вцепившись рукой в покрывало. Я не могла угадать, о чем он думает и думает ли вообще. Судя по отсутствующему выражению, скорее, нет. И мне совсем не хотелось его тревожить.
— Я жив? — вдруг не поворачиваясь спросил он. Без особой радости, с какой-то робкой надеждой, насколько я сама могла судить. И все-таки я улыбнулась так широко, как только могла.
— Да. Мы оба живы.
Я ничего не могла с собой поделать: словно засветилась изнутри, когда сказала это вслух, и в то же время чувствовала свою вину за такую реакцию. В чем-то это было почти что кощунством.
Ариэн не ответил. Сглотнул и повернул голову в мою сторону. Под его взглядом я тут же словно сникла.
— Где мы?
— Я не знаю. — Он как-то странно посмотрел на меня, словно сомневаясь в том, что я настоящая.