Усилия, направленные на то, чтобы держать лицо, едва не полетели, когда я услышал приближающиеся шаги и надрывное дыхание. Тот невольник, быстро подойдя к нам, замер и тревожно взглянул вначале на женщину, а потом на меня. Я чуть было не открыл рот от изумления. Только тревога. Не боль или ненависть, какую испытывал бы любой раб к дрессировщику, не накатившая безнадега после упущенной свободы, а эта совершенно неуместная тревога. Обида наверняка отразилась на моем лице, и незнакомец отвел взгляд.
Если бы я просто оседлал лошадь, возможно, успел бы оторваться. Но я рискнул свободой, чтобы помочь, и будто снова получил удар в спину. Сам виноват: он не просил меня вмешиваться. Но легче от этого вывода не стало.
Недалеко от нас послышался стон, и я невольно улыбнулся: значит, нанес напоследок глубокую рану. На лице женщины (кто же она такая?) дернулась жилка, у самого виска. И это все проявление участия, на которое я мог рассчитывать.
— Стяни цепь и прикрепи к ногам, — она приказала, не убирая с моей груди меч. И тот, кого я еще несколько минут назад счел своим союзником, бросился выполнять приказ. Вот только не нашел смелости посмотреть мне в глаза.
Даже несмотря на кровавые отметины — а их было много — он двигался быстро и уверенно. Высокий, с широкими покатыми плечами и хорошо развитой мускулатурой. Не уверен, что он владеет оружием, но и без этого мы могли бы пробиться, если были бы на одной стороне. И что заставило этого мужчину покорно опуститься на колени? Неужели страх? Сомневаюсь.
Пока он стягивал мои цепи на руках и скреплял быстро принесенными кандалами ноги, я осторожно изучал его поведение. И заметил две вещи: его руки начали дрожать, когда коснулись цепи, а на лице появилось беспокойство. Или мне так только показалось: до сих пор перед глазами все немного расплывалось от выворачивающей боли.
Когда раб закончил, меня рывком подняли на ноги и подхватили за предплечья. Цепь натянулась, заставляя сгорбиться, но вместо этого я наоборот выпрямил спину. Пусть лучше железо прорежет запястья, чем эта тварь решит, что я сдался.
Как будто услышав мои мысли, она подошла вплотную и поддела окровавленным кончиком меча мой подбородок. От такой близости стало не по себе. Я до сих пор не знал, кто она. Никогда не видел ее раньше и не представлял, зачем она выкупила меня у работорговца. Но один взгляд лишенных сострадания карих глаз сказал мне о многом: она точно знает, кто я.
В этот раз у меня действительно на секунду подогнулись ноги. Имени она знать не может, но как-то могла узнать о моей силе. А с ней только один путь — в столицу.
— Мое имя Эвели Ш’иир. Ищейка Тайной Службы Его Величества Императора. И кто бы ты ни был, ты заплатишь за жизни моих людей, — у нее оказался тихий вкрадчивый голос, и я понял, что недооценил лидера. Одежда кочевников скрывала все возможные символы принадлежности, но я должен был догадаться.
Я не счел нужным отвечать. Зачем? Мы уже увидели, кто из нас на что способен. Но ничего не ответил я не только поэтому: страх не дал даже пошевелиться. Страх от того, что меня ждет — та встреча, которой я желал и боялся все десять лет рабского существования. А она всматривалась и всматривалась в мое лицо, следя за моими эмоциями, которые я безуспешно пытался контролировать.
Мне ведь нужна была возможность попасть в столицу. Теперь она появилась, только вместе с ней — цепи и прихвостни Службы, которым я уже показал, чего стою. Что будет, когда ищейка доставит меня к бра… Ясону? Или к Службе? Или на меня имеют виды Жрецы? На кой-то черт я понадобился кому-то именно сейчас. Хотя не думаю, что меня прекращали искать.
Все эти вопросы не помогали поддержать уверенность, но внутренний голос не так-то просто заткнуть, когда многие годы он был едва ли не единственным собеседником.
— Ничего не скажешь? — испытывающе спросила она, но я не понял причину ее любопытства.
— Ничего.
Она улыбнулась, обнажив крепко сжатые зубы, как улыбнулась бы сама Смерть, и невероятно резко ударила яблоком меча по правой руке. Не ожидая такой боли, я вскрикнул и захрипел, пытаясь ухватиться за серьезно ушибленное место: попала точно по нерву, лишив руку чувствительности и подвижности. Но меня только ухватили крепче, вдобавок грубо вцепившись в волосы.