Двое ополченцев забрались на облучок, а мы вчетвером — в повозку. Ту самую, которая не так давно была моей передвижной тюрьмой. Но вместо ненависти или ярости вверх по пищеводу поднимался комок страха. Застелившая все темнота вкупе с монотонным стуком копыт давила на плечи, и неправильное молчание только сильнее заставляло нервничать.
Когда мы достаточно далеко отъехали от конюшен, Эвели потянулась вперед и ударила костяшками по дереву.
— Теперь можно остановиться, — ее голос позволил отвлечься, прислушаться и поверить в то, что хоть один из нас точно знает, что делать. Скрипнуло дерево, кто-то спрыгнул на землю, и Эвели раздвинула шторы. На одну секунду ее лицо отразило смятение, но она быстро взяла себя в руки.
— Еще раз. Не рассматривайте никого. Не принято, — четко и коротко она повторила указания, которые мельком давала по пути из леса. — Часовые обращаться к вам не имеют права. Если доведется встретить начальника тюрьмы, склоните голову и прислоните левую руку к груди. Поперек. Нигде не останавливаться. Из донесения ограничьтесь фразой: «С приказом поместить заключенных в камеру». Остальное объясню я. Маук, по возможности потребуй остаться при заключенных. Личный приказ ищейки. Остальные, — она развернула голову к мужчине, нервно переминающемуся с ноги на ногу. Даже в темноте это было хорошо заметно. Видимо, он как и я, до сих пор не поверил в происходящее.
— Кто-то один должен будет сопровождать меня к начальнику. Ларин, — требовательно позвала она, заставляя выйти мужчину из транса. — Ты останешься при экипаже. Если мне придется задержаться, жди меня или вести от… — она запнулась, недоуменно глядя на стоящего у повозки мужчину. Теперь я увидел, почему она сделала такой выбор: не те нервы для того, чтобы молчать и не дергаться в присутствии слуг Службы.
— Борр, — подсказал тот. На это имя впереди послышалось копошение.
— …от Борра у повозки. Между собой не разговаривайте, держите правую руку на мече, но ни в коем случае не вытаскивайте из ножен. Киан, Рэрн, — внутри что-то екнуло от подзабытой за короткое время клички. — Постарайтесь не нарваться на карцер. Щадить не будут.
Уж я хорошо знал, как обходятся с нежеланными пленниками, создающими только обременения, но не выгоду.
— Вопросы есть? — я качнул головой, больше для себя: вряд ли бы она увидела. — Тогда поехали. И держите себя в руках, будете дергаться, они увидят.
Все это казалось выдумкой, плодом больного воображения. Сейчас меня посадят в камеру, а завтра поведут на казнь. И все. И не было никаких разговоров с ищейкой, встречи с ополчением, взаимопонимания и объединения ради такой простой и наивной цели — спасения нескольких жизней. Или меня оставят там, пока на улице, всего через несколько кварталов, в агонии будут кричать люди. Почему-то в этот момент хотелось засмеяться. Откуда, черт возьми, у меня взялась такая наивная вера в чужие обещания?
Сквозь темноту я пытался разглядеть ее лицо, наверно, чтобы удостовериться в ошибочности своих предположений. Словно она скажет, что все получится, и это будет правдой. Вот только на ее лице с большим трудом можно было что-то прочитать, и я понял, что эта маска, должно быть, приросла к ней, как и моя собственная.
Я перевел взгляд на Киана. Это он видел каждый раз, когда смотрел на Эвели? Или ему удавалось пробиться к ее настоящим эмоциям и мыслям? Я вспомнил тот день, когда мы встретились лицом к лицу. Вспомнил свист кнута, но ненависти или обиды уже не было. Оказывается, каждый из нас сломался по-своему, разве можно за это ненавидеть?..
Я был даже не удивлен — ошарашен тем, что ищейка, Эвели (нужно бы научиться называть ее по имени) передумала, услышала то, что было так сложно рассказать. Да, ее слова не были похожи на утешение, но это было бы лишним. Я ведь дал слабину, когда начал говорить о прошлом, что ей мешало воспользоваться положением и позлорадствовать? Но она не воспользовалась моей уязвимостью, пока имела такую возможность. И задала такой правильный вопрос, на который и не ответишь односложно — остается только слабо пожать плечами.
До тюрьмы мы добрались быстро, слишком быстро, чтобы успеть взять себя в руки. Спереди послышался басовитый голос, и Эвели коснулась мозолистой рукой шторы.
— Представьтесь! — отчеканил караульный, оставшись где-то у ворот.
— Эвели Ш’иир. Ищейка, — тихо и вкрадчиво ответила она, отодвинув плотный брезент, и я вздрогнул. С таким голосом и лицом можно было зачитывать смертный приговор. От того, как сильно преобразился ее голос — почти до неузнаваемости — внутри все похолодело. Не может один и тот же человек, просто не способен так измениться за короткие мгновения. Но она смогла.