Зуб грубо перевернул её на бок, прижавшись к её спине. В то же время Рок встал перед ней на колени, приподняв её верхнюю ногу и прижав её к своей груди.
Она поняла их замысел за мгновение до того, как это случилось. Новый, леденящий душу ужас пронзил её.
— Нет… — вырвался у неё хриплый шёпот. — Там нельзя…
Зуб лишь коротко рассмеялся, прикусив её мочку уха.
— Для нас нет «нельзя», дань.
Рок направил свой член, всё ещё липкий от её же руки, к её входу, вновь растравляя разорённые ткани. А Зуб, плюнув в ладонь, смазал себя и приставил к её узкому, нетронутому заднему проходу.
Давление было чудовищным, невыносимым. Она чувствовала, как её растягивают с двух сторон, разрывают на части. Рок вошёл в её влагалище, всё ещё переполненное семенем Грома, с мокрым, отвратительным хлюпанием. А Зуб, с рыком напрягаясь, начал входить в её анус. Боль была абсолютно иной, острой, разрывающей. Она закричала, но её крик превратился в хриплый стон.
Давление было чудовищным, невыносимым. Она чувствовала, как её растягивают с двух сторон, разрывают на части. Рок вошёл в её влагалище, всё ещё переполненное семенем Грома, с мокрым, отвратительным хлюпанием. А Зуб, с рыком напрягаясь, начал входить в её анус. Боль была абсолютно иной, острой, разрывающей, будто её распиливали тупым ножом по самой середке. Первый крик сорвался с её губ — высокий, полный чистого, животного ужаса.
Но ему не суждено было повториться. Широкая, потная ладонь Зуба с силой накрыла её лицо, вдавив его в грубый мех. Пальцы впились в её щёки и затылок, запечатывая любой звук. Её собственное дыхание, горячее и пахнущее страхом, возвращалось к ней, смешиваясь с его запахом.
— Тише, питомица, — прошипел он, и его голос прозвучал прямо у её уха, оглушительно в этой новой, давящей тишине. Его вторая рука скользнула по её боку и сомкнулась на её груди, не лаская, а сжимая, сковывая, как тисками. Боль от выкручиваемого соска слилась с той, что разрывала её изнутри.
Спереди Рок, чьё лицо было искажено гримасой сосредоточенного напряжения, укрепил свою хватку. Его руки, могучие, как канаты, обхватили её бёдра так плотно, что она чувствовала, как кости сходятся. Он приподнял её, изменив угол, и это позволило Зубу войти в неё сзади ещё глубже, до самого основания, выжимая из её горла беззвучный, захлёбывающийся стон.
Теперь она была полностью обездвижена. Заглушена. Её мир сузился до трёх вещей: до боли, разрывающей её надвое, до грубых рук, сковывающих её тело, и до ритма. Быстрого, неумолимого, животного ритма, под который они её использовали.
Они двигались в унисон, и её тело, зажатое между ними, лишь хлюпало и податливо пружинило. Она не могла видеть их лиц, только потолок пещеры, на который был прикован её стеклянный взгляд. Слёзы текли по её вискам, впитываясь в шкуру, но она уже даже не чувствовала их. Она чувствовала только, как два чудовищных члена скользят внутри неё, разделённые лишь тонкой, растягивающейся до предела перегородкой, и молилась, чтобы сознание поскорее отпустило её в никуда.
Её тело, зажатое между ними, выгнулось в неестественно прекрасную, мучительную дугу. Спина была напряжена до дрожи, а шея откинута так, что влажные волосы касались её собственных лопаток. В этом изгибе была какая-то гибкость тростника, ломаемого бурей, — жестокая, но завораживающая картина.
И если смотреть на её живот, то можно было увидеть кошмар, ставший явью.
Под бледной, почти прозрачной от напряжения кожей её низа живота отчётливо проступали движущиеся тени, твёрдые выступы. С каждым толчком Рока вперёд, внутри её влагалища бугристая головка его члена выпирала вперёд, создавая отчётливую, пульсирующую выпуклость, которая поднималась от лобковой кости и уходила вглубь, к самому пупку.
А когда Зуб входил в неё сзади, в её анальное отверстие, в глубине, прямо под той самой выпуклостью от члена Рока, появлялась вторая, давящая шишка. Они двигались в противофазе: когда один отступал, другой наступал, и под её кожей шла своя, ужасающая жизнь — два чудовищных захватчика, скользящих и толкающихся в тесном пространстве её плоти, разделённые лишь тонкой, растягивающейся перегородкой.
Были моменты, когда они одновременно входили в неё до предела, и тогда её живот на мгновение деформировался, становясь асимметричным и неестественно вытянутым, будто внутри неё боролись две змеи. Свет от костра скользил по её мокрой коже, подсвечивая эти пугающие, движущиеся очертания, превращая её тело в живую карту её собственного поругания.