Теплый и тихий воздух летней ночи не колыхнется и даже не дрогнет под крылом ночной птицы. Было так легко и вовсе не верилось, что где-то шла война…
Ваня спохватился: утром плотники могут растоптать светлячка, и потянул руки к огоньку. Сорвал осторожно пучок травы, и сразу погасло холодное свечение. Затаив дыхание, он стал ждать. Прошло какое-то время, фонарик снова зажегся, тогда Ваня бережно понес его в ладонях, будто плененную звездочку, в укромное место.
А ночью Ваню разбудили глухие раскаты грома. Молнии вспыхивали беспрестанно, высвечивая щели в ставне. Вот отчего ярко зажегся светлячок и мерно перестукивали кузнечики — предвещали грозу. Но шумный, спорый ливень, припустивший вслед за последним раскатом грома, он заспал.
Родное мое село Кочкарь стоит в пяти километрах от Пласта, на речке, которая малым притоком впадает в другую, а та в большую и через Тобол, Иртыш и Обь достигает Ледовитого океана, далеких окраинных земель России, куда нам пока и не мечталось.
Мы с Ваней собрались в село на этюды. Вначале зашли на мост, постояли, облокотившись на перила. Песчаное дно просвечивалось солнцем, выявляя стайки пескаришек, но наше внимание привлекли зареченские тополя на старом кочкарском кладбище. Я помнил их с детства. От нашего дома было слышно, как шумели густые купы деревьев, особенно перед грозой. К ночи деревья затихали настораживающей чернотою, а вдалеке за ними светились огни Пласта.
У каменных кладбищенских стен разрастались седые полыньи, бархатистые репейники. На стену вспархивали чеканы — небольшие птички и тревожились, как будто ударяя камешек о камешек: «чек-чек, чек-чек».
Красовались царственно-малиновые колючие татарники. В жаркий час навещали их бабочки, грациозно раскладывая пестрые крылышки.
Бросая широкую тень, тополя матерели и крепли на земле, удобренной прахом селян. Забирая влагу из-под каменной стены, деревья гнали ее по стволу, по раскидистым ветвям к вершинным листьям. Над ними высоко-высоко в одиночестве парил коршун. Свободный полет птицы и недосягаемые вершины тополей захватили нас с Ваней. Листья временами, словно очнувшись, начинали плескаться, чешуисто сверкая на солнце, а сникнув, обвисали, точно паруса в безветрие.
Кладбище пугало запустением, могилы заросли акациями, сиренью, надгробия покосились, а кое-где были свалены. В тишине хозяйничали пташки, то и дело перепархивая над кустами.
Ване пришло на память стихотворение незнакомого нам поэта Надсона, которое нашел он, листая у бабушки журналы «Нива», и попытался вспомнить:
— Нет, слишком пессимистично, не стоит нагонять тоску, — заключил он.
Да и мы уж знали, как пожурил бы нас Николай Станиславович за сентиментальность, тем более, что он всегда был за боевое настроение — держать хвост морковкой!
Одинаково увлекаясь живописью и лепкой, Ваня смотрел на некоторые надгробия, как на скульптуры. Расчищая замусоренную плиту, он погладил ее, не скрывая желание испытать, как обрабатывается камень, сказал:
— Я бы взял с собой отбитый кусок мрамора и попробовал бы что-нибудь вырубить из него. Только об этом не должна знать бабушка, — предупредил он, — а то, пожалуй, посчитает кощунством и осудит нас.
Ветер, набегая с реки, колыхнул покорные слабому дуновению травы, подобрался к нижним ветвям и, крепчая, поднимался вверх, раскачивая ярус за ярусом. Тополя напряглись, кипя листвой и дрожа всеми ветвями враз. Лишь глухо постанывал старый тополь. Невесть когда молния прожгла его ствол от вершины до комля и тогда же бурей сорвало ветвь. Ее приняли, будто на руки, живые и раскачивали теперь.
Буйство листвы походило на морской прибой. Но нам еще неведомы были ни шум моря, ни южные, ни северные побережья земли. Да и кто знает, какие края полюбились бы больше.