Домой мы шли уставшие. По очереди несли мраморный обломок, завернутый в рубашку Вани. Он всю дорогу мечтал о том, когда возьмется за зубило, да радостное ожидание омрачилось. Пока тащили до Пласта, не заметили, как острым углом протерло рубашку.
Дома он сразу же начал обрабатывать мрамор плоским зубилом, молотком, напильником — вырубал, вытесывал что-то и чувствовал, как податлив камень в его руках. Утешив свое любопытство, Ваня пошел в клуб, взял в библиотеке книгу «Микеланджело», держал ее у себя на столе и вчитывался так, как будто бы даже слышал великого гения и видел его за работой. А в тетрадку выписал: «Микеланджело несколько раз ударил резцом, чтобы испытать твердость мрамора», — это же недавно проделал он сам.
Ваня взял с комода зеркало, поставил на подоконник и, всматриваясь, приглаживал челку: «Не нарисовать ли себя?» Долго примерялся, заглядывая в зеркало то исподлобья, то повернувшись вполоборота. Вспомнил автопортрет Крамского с элегантной бородкой и машинально потрогал свой заострившийся подбородок, щеки — исхудал на скудном пайке. Приближался второй год войны.
Он уже прошел медицинскую комиссию и получил в военкомате приписное свидетельство. Это сразу повзрослило его, в то же время Ване жаль было расставаться с изостудией, с березовым парком, где нередко писали этюды. Вспомнилось, как недавно ходили в лес рисовать, но полдня провели, не раскрывая альбомов. Следили в траве за муравьями, разглядывали шмеля. Он гудел у Вани под носом, сердясь, что тот бесцеремонно дышал на него, и все-таки работал.
— А мы! — возмутился Ваня и вскочил, укоряя себя за безделие: — Как мы допустили, чтобы лень овладела нами, когда надо дорожить каждым часом — и рисовать, рисовать! Мы должны поклясться нашим березам — работать каждый день.
Тогда мы сочинили «Клятву юного художника»:
«Я, юный художник, принимаю клятву и обязуюсь каждый свободный час уделять искусству. Клянусь не выпускать из рук карандаш и бумагу в любых условиях. Должен много учиться, познавать природу, изучать старых мастеров — лишь тогда только можно стать художником!»
Клятва была вклеена первой страницей в дневниках и скреплена подписями. Это было серьезно, и мы верили, что будем выполнять ее, если даже придется, то в окопах и под огнем, как боец-художник, о котором рассказывал наш сосед, вернувшийся раненым с фронта. Все мы уже познакомились с военной присягой, не раз прочитав ее на плакате «Родина-мать зовет!»
Повертев зеркало, Ваня выбрал подходящее освещение, когда затененная сторона лица контрастно выявляла форму — и начал рисовать. Овальным движением карандаша он наметил контур лица, затем профильную линию, глаза, губы, в распахнутом вороте шею, плечи. В общих чертах сходства пока не наблюдалось, а детали прорабатывать было еще рано.
«Рисовать — это рассуждать!» — помнил Ваня завет Чистякова, прочитанный в журнале «Юный художник». И еще один: «Рисуешь глаза — смотри на ухо». Но ухо как раз не получалось, зато глаза он рисовал с большим желанием, постепенно выявляя их. Рассуждать, думать, это ему было понятно, и вот уже штрих в рисунках головы проложен живо и по форме. Форму он чувствовал хорошо, ему помогала лепка из глины. Николай Станиславович всегда отмечал трудолюбие, верный подход к работе Вани Чистова и ставил его в пример.
Увлекшись, Ваня не слышал, когда квартирантка Клавдия вскипятила самовар. Она принесла ему кружку чаю, заваренного мятой. Отдохнувшая после ночной смены в шахте и одетая в легкое ситцевое платье, женщина казалась помолодевшей. Стеснительный Ваня поблагодарил ее, чувствуя, как горят щеки. Клавдия с любопытством заглядывала в альбом, навалившись ему на плечо. Юноша вовсе засмущался и торопливо встал, предлагая смотреть на рисунок издали.
Клавдия, так же взволнованная и не менее смущенная чем-то, глянув на портрет, воскликнула:
— Ба-а-тюш-ки-и! Похож-то как!
Захватив щеки руками, она смотрела, качая головой, и на глаза ее навертывались слезы. Ваня выскочил на улицу. Зажмурившись от яркого солнечного света, он почувствовал, как скатилась капелька, обжигая щеку…
Автопортрет он заканчивал на другой день. Работал с тем же настроением, как приступил, а это было важно. Глаза — «зеркало души» — он проработал тщательно, до блика. Не менее важно художнику вовремя остановиться, то есть не замучить рисунок. Помня об этом, он осторожно тронул фон, отчего лицо стало смотреться как бы из глубины, и, довольный, подписал:
«Автопортрет. И. Чистов. 10 июня 1942 года», а справа — «17 лет», — слово «лет» подчеркнул.
От деревьев ложились густые вечерние тени. Лучи скользили понизу, высвечивая березовые стволы и паутины, сотканные в залог хорошей погоды. Ваня прищурился, как это делают художники, чтобы цельно увидеть игру света и теней. И вдруг у него закружилась голова. Он зажмурился, а когда открыл глаза, то солнечные блики замельтешили и поскакали оранжевыми зайчиками по лесу — это от недоедания. Ваня сорвал несколько вишен, захрумкал косточками, подкисляя во рту, и у него свело челюсти. В кармане брючишек он нес кусочек хлеба, но старался не думать о нем: нарочно оставил от дневной нормы и взял с собой на этюды.