Все дальше уходил он от Пласта, а мысли о хлебе не покидали его. Однажды Ваня затеял писать натюрморт с селедкой и горбушкой хлеба. Не закончив, лег спать голодным, однако уснуть не мог. Встал тихонько, подкрался к столу и отщипнул мякиш. Укрылся с головой одеялом, обманув хлебной крошкой голод, и забылся.
Ваня нащупал кусочек в кармане, соблазняясь отломить, но решил не дразнить себя. Думал о том, что Николай Станиславович дал ему две новые кисточки, которыми он непременно поработает. Жаль только, красок было мало, их очень экономили, а иногда хотелось писать широко, краску выдавливать и брать с палитры не скупясь — много, ведь, главное, живопись!
Он шел по дороге, помахивая этюдником, а навстречу двигались цепочкой дети, словно птицы склевывая что-то, и Ваня наткнулся на золотистую змейку в пыли.
«Зерно!» — эхом отозвалось в его душе.
Он присел, начал сгребать дорогую россыпь вместе с комочками земли — просевал в ладонях и выдувал соринки и пыль.
«Разве возможно такое, — кипел Ваня, — кто посмел? А что думают эти голодные дети?» — думал Ваня, шагая мимо детворы, мимо учительницы.
Она смотрела так, будто старалась угадать, зачем этот парень бродит по проселочным дорогам? И улыбнулась, разглядев, просветлела в лице.
— Дети, — обратилась она, — этот дядя художник, помашем ему…
Впервые назвали его дядей, Ваня даже подтянулся сразу, почувствовал духовную зрелость и пошагал веселее.
На краю поля возле машины сгрудились женщины. Замахиваясь, они старались достать кого-то кулаками. Они сопели, экали, успевая награждать шофера тумаками, пока он не забрался в кабину и не спрятал голову. А в стеженых брюках уж было не страшно. Да и бабы поостыли. Расступившись, они устало смотрели, как шофер стал вылезать, не оглядываясь ни на кого, и уткнулся лицом в ладони.
— Я, я-то при чем, брезент не дали! — заговорил он девичьим голосом. — Ведь не руду возить посылали, а зерно… Хлеб-то, небось, дороже золота теперь.
Женщины стояли потупясь, им стыдно было смотреть друг дружке в лицо. Казалось, они тоже готовы были заплакать, зареветь от досады или обиды на себя, а скорее всего, от бессильной злобы на войну — проклиная ее день и ночь! Но и никто из них не успокаивал молодую девку. Проплакавшись, она достала рукоятку, долго громыхала, вставляя ее, чтобы завести мотор. Тогда Ваня тронул ее за плечо и стал помогать. Одна из женщин будто очнулась:
— Бабоньки! Да ведь это же хлеб, что мы стоим, — схватила солому и бросилась затыкать щели в кузове.
Так, общим миром отправили машину. Оставшись один, Ваня потрогал кусочек хлеба в кармане, уже который раз покушаясь на него, и на этот раз не удержался, съел!
Николай Станиславович обнял Ваню, они шли знакомым переулком, мимо соседских изб. Художник говорил, что расставание неизбежно — недавно проводили Женю Недзельского, Борю Аслаповского, теперь пришла его очередь.
— Мне бы тоже идти с вами, да еще в юности получил травму, — досадовал Качинский, все грузнее опираясь на Ваню и прихрамывая. — Желаю, чтобы ни пуля, ни осколок не задели, миновали бы тебя все беды…
Ваня знал, что учитель больше, чем к кому-либо, привязан к нему. Вот и прощались они трогательно, долго, несколько раз прошли по переулку взад вперед — говорили и молчали.
Домой Ваня пришел поздно. Бабушка ждала его. И ни она, ни Ваня не уснули в эту ночь. Многое тревожило двух разных по возрасту, но дорогих друг другу людей. Мысли о расставании, сожаление, что надо оставлять на время мечту об искусстве…
Конец августа выдался тихим. В березовые леса уже закрадывались осенние прядки. Проселочные дороги были затрушены сеном, его свозили с полей. Галки, грачи и вороны собирались в стаи, иногда поднимались в небо и кружили.
Рано утром бабушка заварила какие-то душистые листья вместо чая, достала напоследок вишневого варенья. А Ваня пересмотрел рисунки, полистал дневник:
«4 августа. Был в парке на антифашистском вечере…