9 августа. С товарищем ходил на озеро, куда в полдень пригоняют стадо, — делали наброски. В парке снова был на антифашистском вечере.
10 августа. Разразилась буря! Ветер с ливнем ломал ветви деревьев, разносил клочьями сено. До вечера по небу ходили низкие холодные облака. Писал акварелью по памяти «Холодные сумерки».
12 августа 1942 года. Как встал, не мог сидеть дома. Сходил к товарищу, подарил ему несколько этюдов и рисунки… Больше не записываю, призван в армию.
Егор едва успевал за Иваном Чистовым. Они тащили в узлах солдатское белье на конец деревни. Там старшина отыскал баню с большим предбанником и решил, что худо-бедно, а взвод курсантов можно помыть. Они вторую неделю были на сельхозработах. Ивану с Егором дали задание: получить и раздать белье, а дежурным заготовить дрова и натопить баню.
Иван пришел первым, сбросил узел с бельем на крыльцо, — в бане уже мылись. Дверь была завешена пологом, и он услышал оттуда:
— Ох и намылись, девочки! Спасибо старшине…
Ваню бросило в жар: «Откуда они? Вот так солдатская суббота — а моются девчата!»
Они что-то говорили, шумно плескалась вода, смеялись. Наконец одна сказала более строгим, приказным тоном:
— Санитарушки, пора выходить!
Ваня отошел к телеге с бочкой, достал из кармана шинели блокнот. Егор дотащил свой узел, свалил на телегу и отпыхивался, когда на крыльце предбанника показалась девушка. Подпоясываясь ремнем, она пошла к солдатам. Иван не успел закрыть блокнот, и девушка поняла, что он рисует. Обернулась и крикнула:
— Сестренки! Слышите, здесь художник!
Вышли другие, и тоже приступили к Ивану:
— А ну, покажи!
— Не мешайте, пусть лучше меня нарисует, — сказала первая. Встала боком, повернула лицо к Чистову. Девушка была невысокая, шинель на ней не по росту. Поправив пилотку, из-под которой вывернулся тугой локон, она сверкнула глазами: ну, дескать, что раздумываешь?
Чистов глянул на девушку и начал быстро делать набросок.
— С улыбкой, или без? — опять сверкнула глазами девушка, слегка закидывая голову назад. — Рисунок подаришь, я после войны заведу его в рамочку, будет память.
Солдат взволнованно зарделся.
— Нет, оставлю себе, лучше распишитесь, мне тоже будет на память, — сказал Иван.
— Валя, не оставляй автограф, не разглашай военную тайну! — пошутила одна из подружек. Но та, пристально рассматривая рисунок, попросила карандаш и подписала справа в уголке: «Санинструктор В. Роева».
После чего все почему-то замолчали, другая взяла блокнот, полистала, проглядывая, и, не сказав ни слова, погладила Ивана по щеке. Вернула блокнот и пошла через огород. Девчата за ней, расталкивая подсолнечные дудки, клонившиеся на тропу. Увядшие листья шуршали, цепляясь за шинели.
— Может быть, судьба? — сказал Егор, но Иван ничего не ответил.
Лыжники шли цепочкой вдоль речки Туры. За автоматчиками стартовали бронебойщики учебного противотанкового полка — пробег посвящался новым победам Советской Армии.
Курсант Чистов, поправляя карабин за спиной, оглядывал Туру с высокого берега. Большая полынья курилась возле черной просмоленной баржи, вмерзшей с осени в лед. Клочья дыма и седые пряди тумана висели над Тюменью. Птицы, поднявшиеся с ночевок, летели за реку. Домишки вдали перемигивались ранними огоньками, и над ними, казалось, витал тревожный покой, хотя люди жили в глубоком тылу.
Иван прибавил шагу. Противогаз и карабин оттягивали плечи, а на ремне тяжелели увесистые подсумки с патронами. Утренний морозец бодрил. Лыжня спускалась, с берега и уходила через пойму реки в лес, начинавшийся березовым мелкоствольем. Сквозь сетку ветвей угольями разгоралось багровое солнце, пронизывая утренний воздух иглисто-красными лучами.
Впереди энергично отталкивался палками курсант, он так старался, что плохо пригнанный карабин подскакивал на его спине, и это раздражало Ивана. Он решил обойти «соперника», но его самого обогнал командир отделения, подзадорив на ходу:
— Чистов, нас ждет победа у финиша!
Иван наддал, чтобы никого больше не пропустить.
Поднявшееся солнце прожекторно осветило заснеженную поляну — и она засверкала мириадами снежинок. Иван зажмурился, перевел дыхание и пошел, купаясь в лучах. Он всегда радовался приходу весны. Ему вспоминался левитановский «Март». Вглядываясь в репродукцию, он, казалось, слышал, как звенит капель. В противогазную сумку Иван засунул на всякий случай блокнот. И оттого, может быть, острее наблюдал пейзаж: тени на снегу вовсе не синие, а в теплых и холодных рефлексах от солнечного света и сине-голубого неба.