В лесу было глухо. Возле лыжни стояла дуплистая береза. Иван постучал палкой — в стволе отдалось холодной пустотой и оттуда никто не вылетел. Лишь где-то над головой в ветвях цвикнула пичуга.
Синицы на каком-то своем календаре узнают о приближении весны и начинают петь по-другому. Даже сорока от радости квохтала и присвистывала на высоком дереве. Старое гнездо ее чернело в кустах, большое, с крышей из веток. Однажды он соблазнился и запустил руку в такое гнездо. Прослышали с ребятами, что сороки утаскивают к себе блестящие предметы: ложечки, кольца, ручные часы… В гнезде ничего не нашел, зато узнал, как сороки устраивают свое жилье. Никогда больше он не забирался, считал, что всякое гнездо — птичий дом, в который можно только вежливо постучаться.
По лесу кочевали пичужки и негромко перекликались: «тью-пи-пи, ци-ци…» В этом было что-то радостное: нарождалась весна. Ярким солнечным светом она теснила холодные синие тени…
Иван ускорил шаг. Полы шинели хлопали по коленкам, а лыжня все бежала и бежала вперед. Но вот завиднелась окраина города — скоро финиш.
Когда лес поредел, показался курсант с повязкой на рукаве. Он взглянул на бегущего лыжника и крикнул: «Чистов, маршрут пройден!»
Уже можно было различить знакомых курсантов. От походной кухни выбежал навстречу Егор. Но последние метры оказались самыми трудными — сердце колотилось, воздуха не хватало, а ноги будто налились свинцом.
После обеда было общее построение. Роту Чистова за лучшие показатели в лыжных гонках повели в кинотеатр. Показывали документальный фильм о блокадном Ленинграде. Обратно шли молча, спотыкаясь, почти дремали на ходу.
Едва дождавшись спасительной команды «отбой», солдаты почти сразу заснули. А утром Иван рассказал Егору сон. Будто он опять шел на лыжах через поле, над которым сияла звезда. И как-то странно, что лыжня поднималась вверх и вверх. Он уже плыл в воздухе над снегами, стараясь удержаться на лыжах. Но до звезды было далеко. И тут послышался откуда-то голос брата Михаила, погибшего на войне: «Смотри, Ваня, эта яркая звезда светит тебе — будь смелее!» Но внизу чернела огромная пропасть.
Сформированная маршевая рота погрузилась в эшелон. Вагоны стояли на первом железнодорожном пути Тюменского вокзала. Вчерашние курсанты разместились в теплушках и почувствовали себя бойцами. Казалось, вовсе и не было месяцев напряженной учебы, когда одновременно скучали о доме и мечтали скорее попасть на фронт. День этот настал, было лето 1943 года. У каждого молодого бойца словно окреп голос, расправились плечи, тверже сделались мускулы, пружинистей и увереннее походка.
Сержант-бронебойщик Чистов сшил хомутной иглой новый блокнот с плотными картонными корками. Теперь он сидел в раскрытой двери вагона и рисовал, пока эшелон не тронулся. На перроне он не был почти год, с тех пор, как августовской ночью прибыл в Тюменскую военную школу. Тогда не разглядел ни вокзала, ни каменных одноэтажных построек, ни тополя, напротив которого стоял вагон-теплушка. Сержант рисовал, а про себя рассуждал, как учил художник Качинский: «Надо не пассивно и бездумно срисовывать дерево, а подсмотреть характерную его особенность — портрет дерева». Но этот тополь ничем особенным не отличался. Лишь клейкие молодые листья блестели на солнце свежей зеленью. Ветер нагонял первую грозовую тучу.
Левее тополя на перроне выстраивался гарнизонный оркестр. Но с отправкой медлили. Туча накрыла солнце, и дождевые капли, пятная землю, дружно забарабанили по крышам вагонов. Бойцы высовывались из дверей теплушек, подставляя под частые капли стриженые затылки. Несмотря на дождь, музыканты грянули торжественный марш — вагоны стали двигаться, раскачиваясь и скрипя. Какие-то женщины, ребятишки побежали следом, а из вагонов, кому хватило места в дверях, махали руками, пилотками, платками, окидывая прощальным взглядом все, что уплывало назад, откуда еще слышался настойчивый гул барабана. Проплыла водонапорная башня, и за ней остался город Тюмень, накрытый дождиком.
Бойцы, как по команде, начали развязывать вещмешки, доставая хлеб, тушенку. В одном углу клацнула бутылка об алюминиевую кружку. Чистов устроился на нарах у окошка. Растянулся там и, подложив руки, смотрел на мелькавшие березки, на светлеющее небо впереди над кромкой леса, где дождя уже не было. Вагоны стучали на стыках рельсов, убаюкивая солдат. Иван крепился, но не заметил, как исчезла реальность, будто бы он провалился куда-то, вздрогнул и открыл глаза, когда Егор тронул его за плечо, сунул горбушку хлеба, намазанную тушенкой.