Я не любил об этом говорить, не хотел признаваться, что скучал, солдату как-то не к лицу звать маму, просить сухарей. Но мама утверждала, что прошла бы сто и двести километров, только бы повидаться лишний раз, да и горсть сухарей в то время была хорошей поддержкой.
Каждый раз, как мы выходили на занятия из арочных ворот бывшего яушевского пассажа (наших казарм), я надеялся на встречу с мамой. У ворот стояли женщины с котомками — и сердце мое трепетало: «Не приехала ли?»
Однажды я увидел женщину, похожую на маму, но не поверил: скорбная, лицо как неживое, а меня словно подталкивает к ней. Я выскочил из строя… Мама бросилась ко мне, крепко вцепилась в шинель и запричитала: «Не отпущу, не отдам… Зачем эта война, зачем?!»
Сержант остановил отделение, хотел вернуть меня в строй, хотел придраться, что я выскочил самовольно. А солдаты, наталкиваясь один на другого и оглядываясь на нас, пошли без команды вперед. Сержант растерялся: догонять или… и побежал за отделением.
У мамы будто свело пальцы, она не выпускала меня и твердила свое: «Не отпущу, не отдам!» Я догадывался о самом ужасном, но что-то бормотал в утешение.
— Нет, нет, не отпущу… не отпущу! — плакала мама, а глаза были сухие.
Раньше я никогда не видел человека, плачущего без слез. Казалось, мамины слезы текли внутрь, от этого она судорожно глотала, болезненно исказив бледное лицо.
А из ворот шли и шли на ученье солдаты. Прошли мимо нас отделения, роты и командиры — от старшины до майора. Но никто не сделал замечания. Видимо, для всех и во все времена неприкосновенны проводы или встречи, и плачущая мать на груди сына-солдата.
Тогда я еще не знал, что пережила мама дома, получив «выключку». «Выключкой» называли у нас извещение о гибели воина. Этой бумагой как бы «выключали» солдата из жизни. И когда принесли ее маме, она, не развертывая и не читая, упала в беспамятстве на пол. Упала в кухне, поползла в горницу, сбила половики — и все ползла, ползла, искала место под столом, под кроватью… В конце концов она ткнулась в пол и зарыдала. Тетки, собравшиеся утешить маму, стали креститься: думали, замучится Оня. Долго стояли молча, а мама вздрагивала и стонала, как ушибленная. Потом затихла, словно из нее выпустили кровь. И такая вот, без кровиночки, бледная, она приехала ко мне.
Мы сидели в скверике, соседняя площадка которого служила плацем, все камешки на нем были вогнаны в землю солдатским каблуком. Мама, вздыхая, смотрела на меня, как на дите малое. Наказывала не простудиться, привезла шерстяные носки. Их надо было как-то сохранить до зимы: устраивать к старшине в каптерку, прятать под матрацем или таскать в вещмешке. Хлопотное дело хранить то, что солдату не положено.
Мамино сердце отходило. Она даже улыбалась, как улыбаются выздоравливающие больные. Слабой улыбкой мама скрашивала мое и свое горе. Но еще долго она будет оплакивать отца. А когда вернется, наш дом покажется ей сиротой, тяжкое горе сдавит душу, затмит и затуманит белый свет в окошках.
Вдов уже было так много, что даже те бабы, которым солдаты еще писали, каждый день встречали с тревогой: не он ли принесет горькую весть? А женщины, пережившие утрату и выплакавшие слезы, вдруг стали верить, что муж или сын вернутся. На войне всякое бывает: солдаты — народ живучий.
По-разному мирились с судьбой своей вдовы. Иные вспомнили бога: вышарили иконы по чердакам и чуланам, вычистили, смазали олифой потемневшие от времени доски. Словно из глубины таинственно смотрели апостолы, кроткие ангелы, Николай-угодник с наморщенным в страдании лбом и скорбная богородица. Образ богородицы и по сей день напоминает мне соседку, первую солдатскую вдову Дуню Половневу. А потом «выключки» обошли почти все дома в нашем переулке Горный.
Уже после войны мама записала для памяти:
«Убито на войне наших родных: у дяди Андрея — три зятя и сын, у тети Тани — зять и сын, у тети Зины — сын, у дяди Петра — сын, у тети Мани — два сына, отец Николай Михайлович, брат его Павел».
Черту под скорбной памяткой подвел День Победы.
Я возвращался домой. Заснеженный Урал встретил морозом. Проехав большие километры, я застрял в Челябинске. Тут, чтобы скорее добраться, пристроился на товарняк. Поезд, не останавливаясь, проходил разъезды, полустанки. Но как только знакомый вокзальчик станции Нижне-Увельской глянул на меня узкими окнами, я прыгнул в сугробище. Пока выпурхивался из снега, мелькнул последний вагон с кондуктором в тулупе.