— И что, мне теперь в трофеях ходить?
— А ты думал, тебе тут парадку выдадут? — Равиль сел рядом. — Слушай, молодой. Здесь если вещь работает — всем плевать, откуда она. Трофейный нож, трофейный фонарь, трофейная обувь или спальник, китайская разгрузка, афганский шерстяной платок — всё идёт в дело. Красота здесь в другом измеряется. Вернулся живой — уже красавец. На построения конечно лучше кроссовки не надевать, а так, по базе ходить и на выходы — самое то.
Я покрутил кроссовок в руках.
— Ладно. Спасибо.
— Не за что. Ты Саню вытащил и нас хорошо прикрыл. Пацаны запомнили. Это тебе, считай, авансом за нормальную службу.
Он уже хотел подняться, но остановился и добавил:
— И ещё. Если кто из стариков увидит на тебе это — лишних вопросов не будет. Поймут, что ты не просто с автобуса слез.
Я посмотрел на него внимательнее.
— То есть это не только обувь?
— Конечно не только обувь, — усмехнулся Равиль. — Это пропуск в нормальную жизнь на базе, дурак.
С этими словами он ушёл помогать грузить трофейный ДШК. Я ещё пару секунд сидел, глядя на китайскую разгрузку. Потом аккуратно свернул её и вместе с кроссовками засунул в вещмешок. Странное было ощущение. Будто за одну ночь мне выдали не просто чужие обноски, а какой-то первый, очень кривой, но всё же билет в эту новую жизнь.
У хвоста вертолёта тем временем уже кипела работа. Егорыч ругался, техники лезли в открытую панель, что-то стучали, подтягивали, меняли. Через полчаса дали пробный запуск.
Двигатели взвыли, лопасти пошли по кругу. Все пригнулись, внимательно следя за хвостовой балкой. Машина дрожала, но держалась.
— Нормально! — наконец заорал Егорыч. — Жить будет!
Началась эвакуация. Трофейный ДШК, автоматы, миномёт, короба, мешки — всё быстро грузили в оба борта. Я поднял свой ПКМ, скривившись от боли, собираясь тащить его к вертолёту, но Егорыч оказался рядом и протянул руку.
— Давай сюда, это моя игрушка.
Я посмотрел на пулемёт. За прошлый день и ночь я к нему как-то даже привык. Глупость, конечно, но после всего, что случилось, отдавать его было жалко.
— Забирайте, — сказал я и передал ПКМ.
— Жалко расставаться? — хмыкнул он.
— Есть немного.
— Ничего. Ещё наиграешься. Тут таких игрушек хоть жопой ешь. Броню тоже снимай, такая полезная вещь в хозяйстве пригодится. Я теперь без него за бортовой пулемет точно не встану.
Он забрал ПКМ, всё выданное мне до этого имущество, бегло проверил и пошёл к борту. А чуть в стороне уже спорили Морозов и капитан.
— В госпиталь Серёгина надо.
— Да какой госпиталь? Он ночь высидел, не отключился.
— Рёбра у него.
— Санчасть базы справится. Если врач скажет — потом отправим.
Меня подозвали.
— Серёгин, — сказал капитан. — Сам как?
— Хреново, товарищ капитан.
Морозов аж брови поднял.
— Во, уже прогресс. Учится говорить правду.
— Но жить буду, — добавил я.
Капитан кивнул.
— Значит, летишь с нами на базу. Там в санчасть сразу. Госпиталь пока отменяется.
— Есть.
Погрузка закончилась быстро. Я забрался в салон уже без пулемёта, с перебинтованной грудью, с китайской разгрузкой и трофейными кроссовками в вещмешке. Напротив, сел Морозов, мрачный как грозовая туча. Рядом у двери устроился Равиль. Капитан и второй офицер, прибывший вчера с подкреплением для охраны подбитого вертолета загрузились в другой борт.
В этот раз никакого интереса к полёту у меня уже не было. Ни посмотреть вниз, ни понять, куда летим. Хотелось только одного — чтобы это всё поскорее закончилось. Каждая вибрация отдавалась в грудной клетке болью. Вчера мне так хреново не было. Я даже бегал и прыгал, а сейчас совсем расклеялся. Машину трясло, лопасти били по воздуху, корпус подрагивал, а у меня на каждом таком рывке внутри будто кто-то ножом шевелил между рёбер.
Я попробовал устроиться удобнее, но Ми-8 и слово «удобнее» вообще разные вещи. Лавка жёсткая, рядом сидят обвешанные оружием и снаряжением парни, ящики и всякое стреляющее железо под ногами. Такое впечатление, что в Советской армии вообще все летательные аппараты делают специально, чтобы пассажиры не расслаблялись и не забывали, что они военные и должны нести все тяготы и лишения армейской службы. Тот же Ил взять, там тоже «всё для людей».
Равиль наклонился ко мне, прокричал прямо в ухо:
— Терпи! Недолго осталось!
Я кивнул. Что отвечать? Терпеть — это как раз было единственное, что от меня сейчас требовалось.
За круглым иллюминатором проплывали серые, холодные склоны. Кунар тянулся внизу тонкой мутной лентой. Где-то в стороне шли «Крокодилы», временами мелькая за стеклом короткими чёрными тенями. Вроде всё красиво, наверное, если смотреть свежей головой. А у меня картинка то расплывалась, то собиралась снова. Несколько раз я вообще ловил себя на том, что проваливаюсь в какую-то вязкую дрему на секунду-другую, а потом просыпаюсь от боли, когда вертолёт очередной раз тряхнёт.