Я кивал, стараясь запомнить, но голова уже гудела. Вроде всего день прошёл после выписки, а ощущение было такое, будто меня снова засунули в учебку.
Перед отбоем Санжар принёс свёрток.
— Держи.
Внутри оказался прыжковый костюм — выцветшая «мабута», крепкая, мягкая от носки, с заштопанным локтем.
— Где взял?
— Выменял у каптёрщика.
— На что?
— На твой афганский нож.
Я открыл рот, потом закрыл. Нож жалко было до зубовного скрежета. Санжар спокойно пожал плечами:
— Нож ты себе ещё добудешь. А мабута вишь нужная. Не сейчас конечно, а когда жарко станет. В афганке запаришься по горам ходить. Они рвутся часто, и просто так их не получить, пока есть, даже такая, ношеная, нужно по любому брать.
Возразить было нечего.
Я пришил красную нашивку за ранение сразу после ужина. Криво. Равиль посмотрел, матернулся, отпорол и заставил пришить заново. Потом был отбой.
Лёг я одетым, как все кому предстоял выход. Чтобы не тратить и минуты отведенной на сон. Ботинки рядом, разгрузка под рукой, РД под кроватью. Грудь ныла, пальцы болели от лент, плечи заранее ныли от завтрашней нагрузки.
Сон не шёл. Я лежал и слушал казарму. Кто-то тихо храпел, кто-то ворочался, где-то щёлкнул металл, с улицы доносился дальний гул дизеля. Под кроватью лежал мой новый мир: пулемётные ленты, короба, вода, сухпай, гранаты, чужая разгрузка… теперь уже моя. И всё это через несколько часов надо было поднять на себя и потащить в горы. Я тихо выдохнул в темноту.
— Ну Лёха… удружил ты мне с Афганистаном.
Соседняя койка скрипнула.
— Чего бормочешь? — сонно спросил Равиль.
— Молюсь.
— Правильно. Только не громко. Бог тоже спит, ему завтра рано вставать.
Глава 7
Подъём был не в три. Подъём был в два пятнадцать, потому что, как потом объяснил Игорь Быков, сказав это с лицом человека, который сам не рад:
— В три — это уже должны выйти. А до этого ещё надо успеть проклясть и обматерить Морозова, чтобы он не слышал естественно, поссать, пожрать, загрузиться и построиться.
Казалось, глаза закрыл секунду назад, а уже над ухом шипят:
— Серый, вставай.
Я распахнул глаза. В казарме горела одна жёлтая лампа под потолком, над постом дневального, остальная часть помещения тонула в полутьме. Все вокруг двигались, быстро, но без суеты — как люди, которые эту процедуру проходили десятки раз. Никто не орал «подъём» на всю роту, никто не бегал в трусах. Бойцы второй группы молча натягивали на ноги сапоги и ботинки, затягивали ремни, пили чай, который из большого чайника всем наливал дневальный.
Я сел, и грудь сразу напомнила о себе тупой болью. Болело явно меньше, чем вчера, но всё равно…
— Живой? — спросил Равиль, застёгивая разгрузку.
— Пока да.
— Отлично. Значит, грузить можно.
На тумбочке меня уже ждала кружка кипятка, в котором густо плавали хлопья черного чая.
— Хавай и пей чай. Сейчас в столовую не идём, — бросил Санжар. — Ночью повара только офицерам рады.
К чаю выдали по куску хлеба с холодной тушёнкой прямо из банки. Жрать в такую рань не хотелось, но я через силу затолкал всё в себя. Остальные тоже ели без аппетита, как заправляют машину перед дорогой.
Потом началась загрузка. Вот тут я понял, что вчерашние разговоры были не для красного словца. Разгрузка, уже набитая двумя лентами и гранатами. Потом РД, где ещё одна лента лежала и короб на двести патронов. Потом фляга, сапёрка, штык-нож. Потом на шею ПКМ.
— Сотку сразу заряди, — Равиль от меня не отходил, как нянька вокруг меня бегал.
— Да помню я… — Я вздохнул, и оставшийся короб защелкнул на пулемете — Готово.
Кроме личного снаряжения, по группе распределяли и общий груз. Каждому по пулемётной ленте в РД положили ещё вчера, а сейчас Быков раздал остальное. Чернову и Веберу достались по две мины МОН-50. Богдану — три килограмма тротила и взрыватели. Лобанову — радиостанция и запасные аккумуляторы. Мусе — сигнальные мины и ракеты. Санитар Ивлев нёс медукладку. Каждый что-то нес. Дополнительный сухпай, воду, снаряжение. Даже саперная лопата, которую нес только я, оказывается была общим имуществом. В горах лопата скорее всего не пригодится, разве что на длительной дневке для гигиенических нужд или при установки мин, но всё равно — хоть одна, а должна быть у группы.
Никто не выглядел счастливым. Даже Равиль уже не шутил. Только Морозов, вошедший в расположение ровно в два сорок, выглядел бодрым и даже каким-то подозрительно довольным.