Нет, знать то я знал, нас учили в Чирчике, и даже больше того, мы много раз дневки и ночевки на учебных выходах устаревали. Но там мы делали это летом, а вот что делать в горах зимой, практически с голой жопой? Мы ведь набрали с собой столько БК, что даже спальные мешки с собой не взяли для снижения веса. И костер разводить нельзя…
Наблюдая за парнями, вскоре я понял, как нам придется спать. На набившуюся в ложбину сухую хвою и листву бойцы группы клали свернутую вдвое плащ-палатку, и чтобы согреться, спать предполагалось парами, плотно прижавшись друг к другу спинами и укрываясь другой плащ-палаткой, одной на двоих. Я ничуть не удивился, когда в «напарники» мне достался Равиль.
— Чего кривишься? — буркнул он, заметив мою кислую физиономию. — Не девка, приставать не буду. Ложись давай, пока тепло из тебя совсем не вышло.
— Никогда в жизни с мужиками вместе не спал и вот на тебе. Пришла беда откуда не ждали. — Грустно пробормотал я. — Во жизнь… Куда я качусь?
Мы быстро соорудили себе лежку. Легли спина к спине, как и остальные. Укрылись с головой.
Теплее не стало. Наоборот, обледенелая земля даже через слой лесной подстилки и сложенный вдвое брезент казалось начала тянуть из меня тепло. Лежать было не удобно. Под боком чувствовались корни, ноги сводило от усталости, ребра ныло при каждом вдохе.
От Равиля тянуло потом, оружейной смазкой и ещё каким-то вечным армейским запахом мокрой шерсти. Но уже через пару минут его спина стала источником самого драгоценного на свете — человеческого тепла. Моё собственное тепло тоже перестало уходить в землю. Под плащ-палаткой быстро образовался спертый, сырой, но всё же тёплый воздух. Меня ещё потряхивало остаточным ознобом, но дрожь постепенно ушла.
— Спи, — шепнул Равиль. — До обеда тебя не тронут.
— А ты?
— У меня через два часа смена.
Я хотел ещё что-то сказать, но не успел. Организм просто выключился.
Проснулся я резко, как от удара. Секунду вообще не понимал, где нахожусь. Перед глазами серое полотно плащ-палатки, в носу запах сырости и хвои, рядом чужая спина. Рука машинально дёрнулась к пулемёту, и только когда пальцы наткнулись на холодный металл ПКМ, память вернулась.
Афганистан. Горы. Сахрой. Дневка. Под плащ-палаткой было тепло. Видимо, солнце поднялось, воздух вокруг прогрелся. Равиля рядом уже не было, на его месте лежал Богдан.
Кто-то осторожно тронул меня за ботинок.
— Серёгин. Вылазь.
Это был Быков. Я выполз наружу, морщась от боли в затекшем боку. Судя по свету, день уже перевалил далеко за утро. Сквозь кроны сосен пробивались бледные полосы солнца, но в самой ложбине всё равно держалась сырая тень.
— Согрелся? — тихо спросил Быков.
— Вроде да.
— Отлично. Тогда твоя очередь дежурить.
Я поднялся, поднял воротник бушлата, закинул ПКМ на плечо и пошёл за ним вверх по склону. Пост оказался метрах в тридцати выше дневки, за двумя кривыми соснами и россыпью камней. Отсюда просматривалась узкая звериная тропа и часть нижнего склона. Рядом лежал Муса, укрывшись маскхалатом.
— Принимай хозяйство, — прошептал он. — Час сидишь здесь. Глаза вниз и влево. Вверх не таращься, там наши мины.
Я лёг рядом, устроил ПКМ между камней. Муса ткнул пальцем:
— Вон та сосна — левый ориентир. Вон сухой пень — правый. Всё что между ними, твое. Если кто идёт — сначала знак вниз. Без стрельбы, пока не будет команды.
— Понял.
— И не курить, само собой.
— Да понял я.
Муса сполз вниз, оставив меня одного. Вот тут я впервые за день смог спокойно осмотреться.
Сахрой при свете выглядел совсем иначе, чем на рассвете. Ночью это была чёрная стена, а сейчас — дикий, красивый и одновременно мрачный лесной склон. Сосны, кривые дубки, бурые кусты, камни, поросшие жёлтым лишайником. Ни одного ровного места. Всё либо вверх, либо вниз.
Воздух был прозрачный до звона. Где-то далеко, сквозь деревья, синели соседние хребты, а ещё дальше белели снежные шапки. И при этом холод всё равно держался такой, что стоило перестать двигаться — сразу начинали мерзнуть пальцы ног.
Лежать на посту сначала показалось даже приятно. Никто не трясёт, не надо карабкаться по склону, можно просто лежать и смотреть. Только очень быстро эта приятность сменилась другим чувством — сонливой тупостью. После нескольких часов сна тело решило, что ему мало, и начало требовать продолжения. Веки тяжелели.