Я пару раз едва не клюнул носом. Приходилось стискивать зубы, шевелить пальцами, медленно вести взгляд по сектору: сосна, куст, пень, камень, тропа… потом обратно. Ни черта не происходило. Лес шумел сам по себе. Иногда ветер качал ветки. Раз сорвалась сверху шишка и скакнула по камням, заставив меня вскинуть пулемёт. Потом откуда-то из чащи выпорхнула мелкая серая птица. Всё.
Через какое-то время наверх поднялся Морозов. Он подполз тихо, как будто из земли вырос.
— Не спишь?
— Никак нет.
Он коротко усмехнулся, глянув на мою заспанную рожу.
— Ладно, верю. Смотри сюда.
Старлей лёг рядом, достал карту, и положил её перед собой:
— Выдвигаемся к месту засады в семнадцать ноль-ноль. Идти ещё несколько часов. До темноты должны выйти в район сухого русла, после полной темноты занять позиции. Не позднее двадцати одного ноль-ноль мы должны уже быть готовы. — Он перевёл взгляд на меня — На маршруте больше привалов не будет.
— Понял, — Кивнул я головой, не отрывая взгляда от тропы.
— Ночью ты держался не плохо, но сейчас будет труднее. Справишься?
— Так точно.
— Хорошо.
Он свернул карту и бесшумно сполз вниз. Я остался на посту, глядя на тихий зимний лес Сахроя, и вдруг почувствовал странную вещь. После сна, после тепла, после этих нескольких часов тишины тело будто ожило. Усталость никуда не делась, ребра так же ныло, ноги так же болели, но в голове снова появилась ясность. А значит, вечером нас ждала вторая серия этого горного удовольствия.
Дневка прошла без происшествий. Никто не вышел на нашу тропу, никто не полез по склону. Даже птицы, и те к вечеру будто притихли. Лес постепенно темнел, холод опять начинал забираться под одежду.
Сигнал на подъём прошёл без единого слова. Просто Морозов повертел пальцем над головой и один за другим бойцы начали вылезать из-под плащ-палаток, натягивать ремни, проверять оружие. Сонные лица сразу становились собранными. Никто не потягивался, не зевал вслух, не матерился. Только тихий шорох брезента, щелчки застёжек, приглушённый скрип ремней.
Я тоже поднялся, чувствуя, как тело сопротивляется каждому движению. Стоило встать — сразу отозвались ноги. Казалось, их за день не отпустило, а наоборот, кто-то во время сна успел налить в мышцы свинца. Рёбра напомнили о себе тупой болью, но терпимо. Главное — дышать мог.
Я тихо проверил короб на ПКМ и запасной, который лежал в РД. Тряпка, которой я обмотал железо, была на месте. Лента не звенела. Фляга полная не до конца, но жить можно.
Морозов прошёл по ложбине, проверяя всех глазами. Не лез в каждый ранец, не устраивал показухи, но взгляд у него цеплял всё: неплотно застёгнутый клапан, торчащий ремешок, плохо уложенную плащ-палатку.
— Следы убрать, — прошептал он. — Лишнего не оставлять.
Ложбина за несколько минут снова стала пустой. Хвоя, где мы лежали, была расправлена ногами, примятая трава забросана листьями, места лежек замаскированы. Даже если кто-то потом случайно пройдёт рядом, не сразу поймёт, что здесь целый день сидела вооружённая группа. Богдан вернулся последним, снимал МОНки и растяжки. Ровно в семнадцать ноль-ноль группа тронулась дальше.
Сумерки в лесу оказались обманчивыми. Вроде ещё не ночь, а под деревьями уже темно. Снега не было, но земля местами белела инеем. Сухая хвоя пружинила под ногами, корни цепляли подошвы, кустарник хватал за рукава и ремни. Идти приходилось медленно.
Впереди снова шли головные. За ними Морозов. Я как и прежде держался ближе к середине, стараясь не терять из виду спину Лобанова. После дневного сна голова работала лучше, но тело всё равно было деревянным. Первые полчаса я просто втягивался в движение. Потом стало легче. Мышцы вспомнили, что от них хотят, дыхание выровнялось, и холод уже не так кусал.
Лес постепенно редел. Сосны становились ниже, между ними чаще попадались каменные россыпи и кусты дикой оливы. Склон снова пошёл боком, и мы опять начали двигаться тем самым проклятым полушагом, от которого ноги выворачивало в коленях.
Иногда Морозов останавливал группу. Тогда все сразу приседали или ложились за ближайшие камни. Никаких разговоров. Только жесты. Вперёд. Стой. Пригнуться. Дистанцию. Обойти.
Где-то через час вышли к первому ориентиру — сухому ручью, который сверху выглядел как светлая рваная полоса между кустами. Воды там не было, только гладкие холодные камни и ледяная корка в тенях. Пересекали по одному, прикрывая друг друга.
За ручьём начался подъём. Не высокий, но мерзкий. Склон зарос низким кустарником, ветки били по лицу, цеплялись за оружие, а под ногами камни уходили вниз. Группа вытянулась, темп упал. Впереди пару раз передавали знак «тише», потому что сыпуха начинала шуршать слишком громко.