— Зовут-то как?
— Фридрих.
— Что-о? Из немцев, что ли?
— Само собой...
— Хм-м... А шпаришь по-казахски...
— Здешние почти все по-казахски говорят.
— Вон как! Давно, выходит, здесь живете?
— Давно... С войны.
— Вон оно что...
— Родители здесь Голодную Степь осваивали. Я тут родился.
— Да, забросило вас... И много в этих краях твоих сородичей?
— Много. Считай, в каждом селе, в каждом совхозе.
Да, так вот судьба распоряжается людьми. И ты тоже ни сном ни духом не ведал, что окажешься ныне в этих краях. Все решилось на сей раз по воле энергичного руководителя. Сказал: «Поезжай», и ты согласился. Нет, поначалу ты недоумевал, не смекнув сразу, что к чему, но он, с подобревшей улыбкой, будто вы давно уже знакомы, взглянул на тебя, протянул руку: «Счастливого пути!» Ты был сбит с толку, неохотно повернулся, пошел, но все же у самой двери обернулся и даже открыл было рот, намереваясь отказаться от поездки, как он, вновь опережая тебя, решительно сказал: «Поезжайте, поезжайте! Уверен, не пожалеете».
Но теперь, находясь уже давно в пути, ты не испытывал особой радости от этой поездки. Да и к чему все это? До путешествий ли сейчас, когда там, в колхозе, дел невпроворот? Тем временем проехали уже немало. Вокруг тянулись незнакомые места. Ты смотрел на них во все глаза и с грустью вдруг подумал, что, дожив до заметной уже седины в волосах, ты ничего, оказывается, кроме родного Арала, еще не видел. Правда, пять быстрых, неуследимых по молодости лет проучился в Алма-Ате. Несколько раз довелось побывать в Кзыл-Орде. Но знал ли даже свою область, кроме Приаралья? Даже рис ты видел только очищенным, тот, что продается в магазине. А как растет он, каким бывает на корню — о том ведать не ведал. С памятных послевоенных лет слышал только, что в том огромном краю потомственных дехкан междуречья что ни год осуществляются дерзкие замыслы — то создают плещущие синью рукотворные моря, то прокладывают каналы, а то и сооружают одну за другой плотины, за пядью пядь осваивают пустыню. И еще слышал, как создаются там, в безлюдной некогда Голодной Степи и в безжизненных песках Мырзачуля, новые области, вырастают поселки, целые города. И теперь понаслышке знал: в той самой пустыне, которая испокон веков томилась неизбывной жаждой, создана одна из самых мощных ирригационных систем на земле, и во всю свою необъятную ширь простираются заботливо ухоженные рисовые и хлопковые поля. А вспомни: разве в то памятное время люди, просыпаясь рано поутру, не настораживались каждый раз, готовясь узнать про новые, один дерзновеннее другого подвиги человеческого труда, который только и укрепляет человека на земле. Правда, вы тогда были совсем еще малыми детьми, и все это доходило тогда до вас, как эхо, как отголосок легендарных уже при жизни деяний...
В дороге человек не только созерцает, познает мир, но и вспоминает. И тебе вспомнилось, как в те годы рыбаки, ездившие по набору строить Кзыл-Ординскую, потом Казалинскую плотины, по возвращении сочувственно рассказывали, что там, на Сырдарье, люди живут куда беднее нашего, еще даже из землянух не все выбрались. И вот прошло с тех пор каких-нибудь два-три десятка лет. Но смотри, как изменилась, как выросла здесь жизнь. По дороге, сколько бы вы ни ехали, ты видел одни богатые усадьбы рисоводов, которые в основном расположились по обе стороны Сырдарьи, прижимаясь как можно ближе к реке. Чем дальше вы отъезжали, тем чаще стали попадаться эти усадьбы, одна за другой мелькая из-за тенистых фруктовых садов белыми уютными домами. А за ними начинались и уходили вдаль иссиня-лиловые рисовые поля, курившиеся синей дымкой-маревом испарений. Ты ехал и день и другой, вверх по реке, все время по шоссе, и вдоль приречной земли от горизонта до горизонта простирались сплошные рисовые плантации. Вот сейчас впервые за свою жизнь ты видел живой, как он есть, рис и поначалу даже не знал, верить или не верить своим глазам. А особенно когда задыхавшийся от собственной чрезмерной густоты зеленый массив, уже почти созревший для косовицы, временами добегал с двух сторон до шоссе и стоял нерушимой стеной, покачиваясь верхушками под жарким ветерком юга, шурша, дремотно шелестя переплетенными стеблями. Человеку, родившемуся у моря и кормившемуся всю жизнь морем и кроме моря ничего не видевшему, этот зеленый массив все чудился не тронутым никем прибрежным дремучим камышом. И ты, донельзя изумленный, все озирался по сторонам и как-то даже, не удержавшись, раза два толкнул в бок «Хана Молчуна»: