— Мы... должны... синхронизироваться, — простонала она, хотя в этот момент ей было глубоко наплевать и на синхронизацию, и на прибор, и на спасение.
Но природная властность взяла своё. Грета вдруг приподнялась на локте, сверкнула глазами и выдала фразу, которая при других обстоятельствах заставила бы её саму расхохотаться:
— Торин, интенсивнее проходку! Видишь, жила уходит влево и вверх!
Торин на мгновение замер, в его глазах мелькнуло что-то среднее между изумлением и восхищением. А потом он послушно сместился — именно влево и вверх, следуя её шахтёрской команде с такой точностью, словно всю жизнь только и делал, что выполнял геологические указания.
Грета охнула. Вот теперь они действительно синхронизировались.
Торин поднял голову и посмотрел ей в глаза. В его взгляде читался немой вопрос — тот самый, который не требует слов, потому что ответ уже написан на раскрасневшихся щеках, на приоткрытых губах, на груди, вздымающейся в рваном ритме. Грета ответила ему тем же — взглядом, в котором не осталось ни капли принцессы, только женщина, изголодавшаяся по настоящему теплу.
Он понял.
Его руки скользнули вниз, к её бёдрам. Сорочка, бельё — всё полетело на пол, в мягкий светящийся мох. Грета осталась совершенно обнажённой, распростёртой на грибной постели, и в полумраке пещеры её кожа казалась сотканной из золота и тени.
Торин на мгновение замер, глядя на неё. Потом медленно, словно давая ей время передумать, опустился сверху, укрывая своим телом, как живым одеялом. Тяжесть его была пьянящей — не давящей, а обволакивающей, дающей чувство защищённости и абсолютной, безусловной желанности.
— Торин, — прошептала она, обнимая его за шею, — если ты сейчас остановишься, я тебя убью. А потом воскрешу и убью снова. Я принцесса, я могу.
В его глазах мелькнула искра смеха. А потом он поцеловал её.
Это был не нежный, пробный поцелуй — это было утверждение факта. Губы встретились, и Грета поняла, что все её предыдущие представления о поцелуях были жалким любительским наброском. Торин целовал её глубоко, властно, но без грубости — так, словно у них была целая вечность, чтобы исследовать друг друга. Его язык танцевал с её языком, его зубы легко прикусывали её нижнюю губу, и каждый раз, когда она пыталась взять инициативу в свои руки, он мягко, но неумолимо возвращал контроль себе.
Её бёдра раздвинулись сами собой, принимая его. И когда он наконец вошёл в неё — медленно, осторожно, давая привыкнуть, — Грета застонала в его рот, не в силах сдержаться. Ощущение было... невероятным. Полным. Как будто какая-то часть её, о существовании которой она не подозревала, внезапно встала на место.
Они двигались вместе — сначала осторожно, привыкая к ритму друг друга. Торин задавал темп, но при этом чутко прислушивался к её дыханию, к малейшим движениям её бёдер, к тому, как она выгибалась ему навстречу. И постепенно их движения стали единым целым — волной, которая накатывала и отступала, накатывала и отступала, и с каждым разом поднималась всё выше и выше.
Самородок на краю лежанки светился, как маленькое солнце. Стрелка на стене давно перестала метаться и теперь указывала прямо в центр потолка, словно говоря: «Выход везде. Вы уже на месте. Продолжайте».
Грета чувствовала, как внутри неё нарастает что-то огромное, неконтролируемое — жар, который начинался где-то внизу живота и растекался по всему телу, заставляя дрожать каждую клеточку. Она вцепилась в плечи Торина, чувствуя под пальцами перекатывающиеся мышцы, и подалась ему навстречу, стремясь к этому жару, как мотылёк к пламени.
— Ещё... — выдохнула она. — Торин, пожалуйста...
Он услышал. Его движения стали глубже, мощнее, и каждое из них отзывалось в ней вспышкой чистого, ослепительного удовольствия. Грета забыла, кто она и где находится. Она забыла о завале, о побеге, о бороде, которую придётся сбривать завтра утром. Всё, что существовало — это он, его тело, его тепло, его ритм, который вёл её куда-то, где не было ни стыда, ни страха, ни одиночества.
А потом мир взорвался.
Оргазм накрыл её, как горная лавина — внезапно, оглушительно, сметая всё на своём пути. Грета вскрикнула, выгибаясь дугой, и в тот же миг почувствовала, как Торин, не в силах больше сдерживаться, изливается в неё с низким, хриплым стоном — первым звуком, который она услышала от него за всё время их знакомства.