— О! Точнисенько такой у кума, в Киеве… Сам чув, как службу правили. — Он так и замер с вытянутым к приемнику перстом.
Мужчины беззлобно рассмеялись. Яков Иванович поморщился, подошел к приемнику, стоящему на табуретке, — антенна была закинута на яблоню, — включил, полилась музыка. Дядька Конон вздохнул сокрушенно:
— Э, нет… У кума службу правили. О!
Яков Иванович мотнул головой, будто муху отогнал, но стерпел, промолчал.
— Садитесь, дорогие гости! — уже приглашала тетка Дуня, в последний раз придирчиво оглядывая стол. — Артем, неси ж свои сулеяки.
Все расселись. Яков Иванович сидел рядом с Меланьей — он ведь с ней спивать будет, остальные расположились по парам. Марийка стала протискиваться между матерью и отцом. Те потеснились, и она, возбужденная, сложила ручки на столе.
И началась добрая трапеза.
Нарастал за столом одобрительный гул по мере того, как отведывала компания сахарных на разломе помидоров, рубчато проступающих салом домашних колбасок, на чесночке да на перчике, принесенных теткой Мелашкой… Пробовали самолично изловленных дядькой Иваном, а теткой Ганной зажаренных в сметане карасиков, сладко покряхтывали от Дуниного «кваску» — истомленной в соусе картошки с курицей, от ее же яишни, запеченной в макитре, от ее же цыплят, опять-таки жаренных в сметане, от ее же, в ликование приведшего Якова Ивановича, холодного, только из погреба, кисляка, — он нераспадающимися белыми маслянистыми глыбами стоял в тарелках, откинутый из глечиков… И все это — под знаменитые Дунины малосольные огурчики, повитые укропом в сееве рубленого чеснока, под свежесоленые грибки-рыжики да под щедро подливаемые дядькой Артемом сливяночку и вишняк! Подан был и его мед в нарезанных полосами сотах, а к меду — и печеные яблоки, и топленое, с толстой золотой корочкой, молоко в глечиках, и яблочный пирог — струдель…
Тетка Дуня не успевала кланяться на отпускаемые ей похвалы, ее лицо было одухотворенно утомлено: не зря три дня с ног валилась, а то ведь гость немного гостит, да много видит. И что ж! У нее не хуже, чем у людей, такого и Кононову куму, поди, не снилось в Киеве, в хваленом дому.
Лицо Якова Ивановича напряглось, побелело в отъединившей его от стола задумчивости, и он рокочуще тихо, будто вспоминая что-то свое, повел:
Все за столом притихли. Яков Иванович держал руку за спиной у Меланьи, но не касался ее, ладонь ходила над близким, еле прикрытым кофточкой белым женским плечом, будто обжигаясь, боясь и в то же время призывая к чему-то. И Меланья вместе со всеми, но выделяясь из всех сильным, ровным голосом, вступила в предложенное Яковом Ивановичем действо:
И еще долго шла исповедь двух сердец, близкая всем и прилагаемая всеми к своей жизни; этой близостью, наверное, и живут в народе песни, исходящие из незамутненного временем источника, и пусть душа посечена другой болью и радостью, а боль и радость давно ушедших в землю, но молодыми оставшихся в песне людей откликнутся и в этой душе… И уже кончилась песня, растаяла в легких, как перышко, сумерках сада, под еще не начавшим гаснуть небом, а за столом стояла тишина, и в ней перепархивал осторожный говорок, подчеркивая вызванную песней тревогу.
— От скажи, Яков Иванович… — вдруг как торчком встал голос дядьки Конона.
Яков Иванович недовольно поглядел на него, убирая руку от плеча Меланьи.
— Вот скажи, хлопцы мне не верють: ты сам чув, сам чув, як по приймачу службу правлють? От скажи им!
Иван с Денисом переламывались от смеха, а Ганна сузила на Конона глаза:
— Повадишься до вечерни — не хуже харчевни: сегодня свеча, завтра свеча, да и кожух с плеча.
— Как, как, кожух с плеча? — запротестовал дядька Конон.
Жена его, видимо, уловив в словах Ганны прозрачный намек на бедность ее с Кононом хозяйства, испуганно глядела то на нее, то на мужа.
— А так, Конон Филиппович! — Яков Иванович поднялся над столом в затянутой ремнем диагоналевой гимнастерке. — «Чув» да «чув»! Я-то чув, вот чув ли ты? Про крейсер «Киров» чув? Про танк «Клим Ворошилов»? Про пикирующий самолет? Вот на что молиться надо, Конон Филиппович. Ты хоть и Конон, а того канона не разумеешь: на бога надейся, а сам не плошай. Ты слышал по радио, как за рубежом службу служат… а там ведь не только церковным крестом-то машут, а и другим — фашистским. Гитлер на нас зубы точит — этого ты не слышишь. А пасть у него железная, Конон Филиппович, не успеешь перекреститься — кости хрустнут, уж кое у кого хрустнули. Вон, недалеко, чехи, поляки стонут… Голландия, Бельгия, Норвегия пали. Да что там, Париж пал, Франция, не помогли молебны, понял, Конон Филиппович?