Дядя Ваня смеялся как ребенок и, воспользовавшись перерывом в Марийкином цирке, доставал кисет. Медленно сворачивал цигарку, и Марийка дивилась: как дядя Ваня управляется своими толстыми, будто сардельки, пальцами с отслоенной от крохотной тетрадочки прозрачной бумажкой. А он скручивал изящную тугую папироску, приминал с одного конца и прикуривал, помещая в ладони, как в крепостные стены.
— Так, так! — затягивался дядя Ваня и щурился от дыма.
— Дядь Вань, бублики! Бублики, дядь Вань! — прыгала Марийка между его колен.
Он поднимал к небу каменное, как у факира, лицо, собирал в трубку толстые губы и — кок-кок-кок — выталкивал из нее ровные голубые нули, они плавно уходили вверх, раздавались, вправду напоминая бублики. Но дядя Ваня не любил это занятие.
— Что попусту дым пускать. Показывай концерт.
Марийка бежала домой и возвращалась с длинной, давным-давно перепутанной пасмой желтых шелковых ниток, мама пробовала ее распутать, но не смогла, бросила, если нужно — вытянет нитку, чикнет ножницами, и делу конец. Этот длинный, в петлях, бесформенный свиток был главной и единственной принадлежностью Марийкиной костюмерной.
— Дядь Вань, закрой глаза!
Марийка просунет себе сзади под платьице спутанную пасму — получается мягкий длинный желтый хвост, и когда дядя Ваня откроет глаза — вот тебе, лисичка танцует перед ним свой осторожный хитрый танец. И опять:
— Дядь Вань, закрой глаза!
Намотает Марийка пасму вокруг шеи и становится важной и смешной баронессой; опояшется, сбросит путаницу ниток на бедра — прыгает под веселые восклицания дяди Вани маленький папуасик… Фантазия Марийки не знала границ.
Наконец дядя Ваня затихал, лицо его затуманивалось какими-то воспоминаниями, и он тихо говорил Марийке:
— Давай про Колю Тиховарова.
Марийка клала на скамейку «лисий хвост», вставала перед дядей Ваней, сцепляла за спиной руки, глаза ее горели.
Наконец, «был в отряде Коля Тиховаров — маленький смышленый паренек» — доходила Марийка до сердцевинной горечи баллады, и дядя Ваня, зная, что все окончится гибелью юного героя в борьбе с белоказаками, начинал издавать гневные рычащие звуки, драл обтянутую тельняшкой могучую грудь, будто ему нечем было дышать.
Горло Марийки тоже перехватывала сухая першащая тяжесть, она выговаривала дрожащими губами:
И, не в силах продолжать дальше, бросалась к дяде Ване, зарывалась в его тяжко вздымающейся груди, давая волю слезам. Он, все так же рыча, гладил ее головенку.
— Загубили хлопца, а! Топить их, крокодилов, топить! Не было там братков с «Потемкина»! Где вы, братишки? Не плачь, Марийка, память Коли Тиховарова не умрет. — Дядя Ваня сам еле сдерживался от слез.
Пришла Марийка из школы, мама потрогала ее косички: крысиные хвостики. Слабая девочка — рыбий жир не помогает, вот и волосы плохо растут.
— Делай уроки, в парикмахерскую пойдем. — Мама думает, что для волос полезно, если их почаще стричь.
Марийка ждет не дождется, когда волосы будут, как у Зоси, — длинные, шелковистые. И вот — опять стричь.
— Не хочу стричься, не пойду.
Тут как раз и зашел дядя Ваня. Провел по своему затылку.
— Мне тоже повестку прислали из парикмахерской.
— Повестку? — удивилась Марийка.
— А как же. Кто сам не идет — повестку присылают. Через милицию.
Марийка подумала, подумала и говорит:
— И я с тобой, дядь Вань.
Не из-за повестки — по улице вместе пройти.
Снежок валит с невидимого неба, завивается по Соляной, Бородатка еле проступает в текучей белой замети. Мама повязала Марийку шарфом по самые уши, чтобы не наглоталась холодного ветра, а дядя Ваня идет в одном черном бушлате, моряцкая грудь нараспашку, и никакой ветер ему нипочем. Хорошо идти с дядей Ваней: кто им встретится — столбенеет перед надвигающейся черной горой, минует — голову отвертит, оглядываясь. Марийка все видит и как по воздуху плывет от сознания, что идет с дядей Ваней.