Вышли на Глубочицу. На трамвайной остановке толпа жмется, ежится, воротники подняты от ветра, завивающего снежные воронки. Рельсы на мазутных шпалах голы, лилово-холодны. Толпа воззрилась на дядю Ваню из торчащих воротников, он — ноль внимания.
— На трамвае поедем или пешком?
— Пешком! — Марийка хочет продлить удовольствие.
И — вот она, парикмахерская, на улице Артема, рядом с кинотеатром «Люкс». Здесь иной мир — оживление, смех, витрины горят электричеством, бросают свет на тротуар… А в парикмахерской тепло, душновато от одеколона, чик-чик-чик — чикают парикмахерши машинками. Увидели дядю Ваню — как по команде смолкли машинки. А один юркий мужчина, при галстуке, усы колечками, как у циркача в книжке «Гуттаперчевый мальчик», подскочил к дяде Ване.
— Прошу ко мне, вон в то кресло.
Дядя Ваня глядит на него сверху вниз.
— Сначала девочку.
«Усы колечками» разочарованы, но профессиональный декорум берет верх.
— Прошу! — небрежно-ироничный взмах руки в сторону кресла.
Дядя Ваня, убедившись, что все в порядке, взял со столика помятую газету и углубился в нее. Машинки застрекотали вновь. Острым птичьим клювом заходили ножницы в руках парикмахера. И вдруг — щекочущее прикосновение усиков к уху Марийки, осторожный шепоток:
— Это твой дедушка? С «Потемкина»?
— Не дедушка, а дядя Ваня, — назидательно поправила Марийка.
— Ах, дядя! Да, да, да, — мычали усы. — Как же, как же, очень даже оригинально. Картина на человеческом теле. Говорят, бесподобно, как в галерее. Феномен своего рода. Это правда?
Какая картина? Какой феномен? Марийку обдало жаром, ухо, которое щекотали усы, горело. Значит, она что-то не знает про дядю Ваню, казалось бы, изученного ею до косточки… Но она не могла показать парикмахеру, что не знает, она глубокомысленно кивнула:
— Конечно…
— М-да! — И ножницы защелкали, надетые на два пальца с ровно подстриженными ноготками.
«Феномен! — кувыркалось у нее в голове. — Какой это феномен у дяди Вани?» И вдруг ее озарило: это то, что было на Первое мая. Веселая сутолока гостей в их доме, песни, щедрое застолье… Мама уложила Марийку спать в ее уголке — у печной стенки, за шторкой. Потом мужчины, сдерживая смех, прося о чем-то дядю Ваню, пошли на кухню, и оттуда доносились восхищенные, удивленные голоса. А Марийке не давал покоя испеченный мамой торт: как же она могла уснуть, не попробовав его. Незаметно от сидящих за чаем женщин она выскользнула на кухню: дядя Ваня возвышался среди группы мужчин и с победным выражением лица заправлял тельняшку в брюки… Да, да, то был, конечно, феномен, и дядя Ваня тогда показывал его. Вставшая перед Марийкой сценка настолько захватила ее, что она не заметила, как была подстрижена под мальчика… Феномен, феномен — как ванька-встанька раскачивалось в ее мозгу, пока парикмахер подстригал дядю Ваню, пока они шли с ним домой. Феномен представлялся ей настолько сокровенным для дяди Вани, что она не решилась спросить его о нем. И все-таки она его скоро увидела.
В выходной день пришел Василек.
Он по-прежнему жил в общежитии, но Марийкин дом был его домом, и она называла Василька — наш Василек. От того — грязного, голодного мальчика в нем не осталось и следа, за несколько лет он высоко всплеснул жадной жаждой к жизни, в синих глазах устоялась твердая осмысленность, руки с неистребимым металлическим запахом налились уверенной силой. Он работал на заводе Артема вместе с Марийкиным отцом, учился в вечерней школе, и, если Василек не приходил, Марийка знала: он грузит вагоны на станции. В Сыровцах по-прежнему ждали его помощи Настя с Грицьком… Настя вроде совсем стала взрослая, но, видимо, смерть родителей подкосила ее, дни проходили за днями, а она только работала и работала, круг был замкнут, как у лошади на току, и душу ее не поражали ни боль, ни радость любви… Василек тут был бессилен, все надежды его и заботы сосредоточились на братишке, который уже бегал в школу.
Василек, посмотрев на Марийку, зачмокал языком:
— Какая ты красивая стала с новой прической!
— Да, красивая… — Марийка была неприветливой.
— Красивая, красивая.
И вдруг она выпалила ни с того ни с сего:
— Если бы была красивая, ты бы меня любил, а не Зоську!
Василек покраснел, неловко потянулся к Марийке.
— Что ты глупости говоришь!
Она увернулась от него.
— Знаю, знаю, водил Зоську в «Люкс», кино смотреть, «Волгу-Волгу».
— Как это, водил? Ну, ходили, ну и что тут такого?
— А то! Знаю что!