А трое военных уже ходили среди гудящей, обнимающейся толпы.
— Товарищи, пора.
— Пора, товарищи!
— Пора… Пора… Пора…
Отец поднял Марийку, она близко увидала его наполненные тоской глаза. Он притиснулся щекой к ее щеке и поставил Марийку рядом с матерью. В последний раз обнимая вздрагивающие плечи Зинаиды Тимофеевны, говорил:
— Береги дочь. Я буду спокоен там. Слышишь? Береги дочь.
Василек склонился к Марийке, поцеловал в ничего не ощущающее лицо. Он тоже обнял Зинаиду Тимофеевну, потом тетю Тосю, и последней — заплаканную, простоволосую Зосю и при этом стушевался, покраснел.
— Ну, ну, хватит, не плачь. Я скоро вернусь. Марийку берегите здесь.
Зося с недоумением поглядела на Марийку, и в глазах у нее сверкнула досада: при чем, дескать, Марийка?
Новобранцев снова построили, и жиденькая колонна двинулась к школьным воротам. Константин Федосеевич обернулся, сбился с шага, помахал рукой, Марийке показалось, что он глядел на нее. Что-то обреченное было в его прощальном жесте.
2
Тихо, тревожно было во дворике на Соляной. Обитатели его после ухода на войну Константина Федосеевича и Василька, — вскоре за ними с заводом Артема, куда она пошла работать, эвакуировалась и Зося, — напоминали осиротевший выводок, обычно собиравшийся вместе возле домика дяди Вани, на лавочке, где они с Марийкой когда-то коротали время за веселыми представлениями. Дядя Ваня иногда садился на кровати, оглядывал в окошко этот выводок: как-никак он был единственный мужчина и считал своим долгом — пусть не оградить его от беды, тут он был бессилен, если бы даже свершилось чудо и он встал на ноги, — но хотя бы наставить и вразумить.
Дядя Ваня требовал вестей.
Немцы подходят к Киеву, говорили ему.
— Не верю! — Он тяжело, со свистом, дышал, судорожно рассыпая табак, свертывал самокрутку, жадно затягивался, и от этого дыхание становилось тише, ровнее. — Поверили! — укорял он женщин. — Паникеры в штаны напустили, мелют со страху хрен знает что, а вы слушаете.
Немцы под Киевом, в Голосеевском лесу, убеждали дядю Ваню.
— Что?! — гремел он в окошко — так, будто сбившиеся на лавочке женщины повинны в какой-то страшной, преступной лжи. Сидевшие тут же мать-Мария и мать-Валентина коротко обметывали себя крестным знамением, то ли пораженные страшной вестью, то ли испуганные криком дяди Вани, а он от этого зверел еще пуще. — Божьи птички — с них спроса нет. А вы-то? Антонина, Зинаида! Вы-то подумали, что говорите?! Нет! Не видать немцу Киева.
Один день в начале августа город с утра до вечера сотрясала артиллерийская пальба. Дядя Ваня молчал, смотрел на женщин воспаленными глазами, мучился, бессильный что-нибудь объяснить им. Наутро Марийка — она была главной связной между двором и городом — подбежала к окошку дяди Вани. Ему первому должна была она принести драгоценную весть, — не маме, не тете Тосе, а ему, дяде Ване: батареи, укрепившиеся на Батыевой горе, и артиллеристы речной флотилии — с Днепра раскрошили в Голосеевском лесу немецкую дивизию с леденящим душу названием — «Мертвая голова».
— «Мертвую голову» разбили, дядь Вань! — задышливо говорила Марийка, «Мертвая голова» в самом деле представлялась ей круглой, пустой, железно-глухой оконечностью какого-то неживого чудища. — Говорят, верхушки леса как бритвой срезаны, одни черные стволы стоят, дядь Вань.