— Юля, где ты? Юленька!..
Первая очередь не задела Сабину, она, очевидно, не слышала ее, вернее, не могла воспринять погасшим сознанием, да и могло ли что-нибудь помешать ей в ее поиске. Белая фигурка отчетливо виднелась над текучей стеной тумана, и, отстраняя его, Сабина плыла и плыла куда-то, и тогда на улице, за забором, отчетливо залаяли голоса: кто-то приказывал, кто-то соглашался, извиняясь за оплошность, и красный шелестящий пунктир, мгновенно прошив сырой утренний сумрак, пропал там, где, раскинув руки, двигалась ничего не слышавшая Сабина. Она застыла, опустив руки и, видимо, пытаясь что-то понять.
— Мама! — закричала Юлька, вырываясь из рук Зинаиды Тимофеевны, но та не пускала, придушив ладонью ее рот, и Марийка, видя, с какой мукой она это делает, поняла жестокую правоту матери.
— Юля! Юленька! — донесся с Бородатки умирающий голос, вызвавший у немцев взрыв негодования.
Несколько автоматов заполосовало по видному в клубах тумана белому пятну, и только тогда на Бородатке захрустели кусты под скатывающимся вниз телом. Марийка зажмурила глаза, и когда открыла их, с каким-то отъединенным от нее удивлением увидела тетю Тосю и монашек, помогавших матери затащить домой бьющуюся в истерике, удушливо мычащую зажатым ртом Юльку. Бородатка молчала, уйдя головой в начинающее синеть высокое небо, туман медленно стекал с нее — теперь некого было укрывать в зарослях кустарника.
А когда поднялось солнце, Зинаида Тимофеевна увела из дома ничего не соображавшую Юльку. Марийке она сказала куда — к Остапу Мироновичу, адрес которого теперь знала, только он мог продлить короткую Юлькину жизнь.
5
Приехал дядя Артем…
Дядя Артем!
Из далекого, брезжуще затерянного в памяти детского мира — в сжигающий душу мир крови и пепла вдруг вошел дядя Артем… Оттуда, из Сыровцов, свой, родной, живой дядя Артем, пахнущий сеном, степным предзимним ветром, с побагровевшим от дальней дороги крутым лицом, с огромными, затвердевшими от кузнечного железа ладонями… Прикатил на своем велосипедике с поклажей в волглом с холода ряденце, проволокой прикрученной к багажнику… Тут же Зинаида Тимофеевна, обеспамятовавшая от встречи и едва осушившая глаза, затеяла деруны из привезенной дядей Артемом картошки, хотела и житную мучицу пустить в ход, дядя Артем не допустил — в Сыровцах знали, что в городе люди зубы кладут на полку, уже ходят по селам, одежонку меняют на что попало. Он и табачку-самосаду привез, Марийка похолодела — дяде Ване. У Зинаиды Тимофеевны слезы так и брызнули из глаз, и когда дядя Артем узнал все: и про Анечку, и про дядю Ваню, и про Сабину, — долго крутил в руках мешочек со знатным своим табачком, слова не мог вымолвить. Только за столом, за кружкой кипятка с наколотым для скупой прикуски сахаром, кое-как пришел в себя.
— Ой, маты моя! Ивана убили, Анечку! Сердце у меня запеклось, Зинаида… А Сабина…
Он молчал, не притрагиваясь к дерунам и чаю, размышлял в потрясении:
— От какая война пошла… В первую империалистическую нас и газами травили, злодейство было страшное… Но чтоб такое — невинных, слабых людей стрелять… Тут что-то не то… Тут ему, змеюке, на жало наступили… Кто наступил? Да Советская власть наша… Вот он и лютует. В ту войну капитал с капиталом схватились — и лилась солдатская кровушка. А сейчас ему крови мало, душу хочет вытрясти из людей, заразу большевицкую… Э, Зина, а монашки где же, их-то небось не тронули?
— Что с них взять, — махнула рукой Зинаида Тимофеевна. — Немцы разрешили монастырь открыть, Княгиню, — они и подались туда.
— Во-во! — дядя Артем качал головой, глядя в налитое до краев блюдечко. — И в Сыровцах в церкви службу правят. Отца Трифона помнишь? Первый лодырь был на селе, а теперь, гляди, приход имеет. Вот куда гнут немцы, чтоб до старого времени людей повернуть. Ось воно що! Советскую душу хотят вытравить из народа…
Пришла Антонина Леопольдовна, отлучавшаяся куда-то и не поспевшая к началу скудной вечери, дядя Артем обнял ее, прижал к широкой груди, а Зинаида Тимофеевна потчевала картофляниками. Снова помянули дядю Ваню, смутной тревогой был наполнен вечер, но все же дядя Артем был рядом, и Марийку не так пугала пустота, которой зиял теперь двор. Антонина Леопольдовна долго не шла домой, если бы не дядя Артем, может, осталась бы и ночевать — что ей делать одной. Все в ней было разрушено, единственное, что оставалось, — ниточка, тянущаяся к Зосе, и на этой ниточке держалась ее жизнь.