Только, странное дело, всегда открытый, свой для Марийки, на этот раз Артем Соколюк смутился при ее появлении, и улыбка была растерянной, извиняющейся. И опять, как в Киеве, Марийка поняла, что ее не хотят допустить до тайного дела… Против этого кричало в Марийке все ее существо, и обида чуть не вырвалась наружу. Марийка сомкнула губы, поборола себя, все заслонил укоренившийся годами авторитет Артема Соколюка.
— Пойду проведаю Грицька с Настей, — сказала она, стараясь придать словам спокойную будничность: просто так, мол, заглянула и не буду мешать работе.
Артем внимательно посмотрел на нее, ответил, тоже незначаще:
— Сходи, сходи. Возьми у тети мучицы да бурячков — какой-никакой, все ж гостинец…
Грицько с Настей жили в дальнем кутке, аж под ветряком, тетя Дуня, услышав о намерении Марийки, забеспокоилась: одной идти девочке, а мало ли что! Но Марийка настояла на своем — немцев нет в селе, кого же бояться, и тетя Дуня скрепя сердце собрала ей узелок для сестры и братишки Василька. Марийка шла по пустой и потому кажущейся чужой улице, и ее вправду пронизывало неприютным холодком от этой нежилой пустоты, будто в ней затаилось что-то страшное и сейчас тихо, безнаказанно выйдет наперерез…
Она не глядела по сторонам, прицепилась глазами к темному квадратику ветряка, одиноко стоявшему на взгорье под облаками холодного снегового отлива. Ветряк этот давно отслужил свою службу, и когда раньше Марийка приезжала в Сыровцы, Кононовы девчата говорили, что там живут домовые, все слышали, как они воют по ночам, и Марийка боялась старого, почерневшего от времени и дождей ветряка с замершим навек скелетным крестом крыльев. Но сейчас Марийка шла к ветряку, и он не пугал ее, будто один жил в чужой настороженной пустоте.
Так она миновала мосток через заросшую очеретом цепочку ставков, тянущуюся через улицу от старого пересохшего пруда к петляющей внизу речке, и тут, в чаще очерета, почуяла какое-то движение, кинула туда быстрый взгляд. Микола-цыганча скалился снизу белыми зубами.
Кому же и быть здесь, среди болота. Вон и хата рядом, в самой мокрети, во дворе одни ветлы с вороньими гнездами. Так когда-то обласкали в Сыровцах прибившегося к селу цыгана с женой — землицу под хату отвели по пословице: на тебе убоже, что нам не гоже. А цыган прижился, прирос к Сыровцам, не водил ни садка, ни кабана, другое росло у него богатство — целый табунок ребятишек, живых, черноглазых, да таких красивых, что все село засматривалось. Старшим был Микола, Марийкин сверстник, ребячий атаман и заводила.
— Марийка! — Микола резал камыш, видно, для топки в долгую зиму, стоял — в одной руке серп, в другой беремя длинных светлых стеблей, звал, просил остановиться.
Вот еще! Сама не понимая, что с ней, Марийка застыдилась, вспыхнула алым цветом, нагнула голову и пошла дальше. Вот еще!
Она вспомнила, как давала стрекача с Кононовыми девчатами от высыпавших на темный луг «чертей» с горящими глазами и выщеренными ртами, но сейчас это вызвало в ней лишь легкую иронию, и встреча с Миколой сняла с нее напряжение, которое владело ею на безлюдной улице — рядом живая, хоть и забубенная, душа. Чего-то другого стыдилась она… Мягко занемели ноги, когда Марийка услышала Миколины шаги за спиной. Вот еще! Он догнал, взял за руку, Марийка с усилием выпростала ее.
— Что тебе?
Будто только сейчас Марийка увидела, какое у него не по-мальчишечьи твердое лицо, какие белые зубы, какие темные, в густую синеву, глаза, и в них таятся теплые искорки.
— А я знал, что ты приехала.
— Ну и приехала, а тебе что?
Микола отвернулся, повертел в руках серп с белым мочальным налетом по старому железу, сузил темные глаза.
— Так… Если что — только знак подай… Поняла?
Она ничего не успела сказать, да ничего и не могла бы сказать… Микола прыжками побежал вниз, размахивая серпом, крупные лопатки ходили под ситцевой, не по времени, рубахой.
— Прощай! — крикнул и скрылся в зарослях очерета.
— Прощай… — И Марийка медленно пошла дальше.
Видел бы Василек родную хату — душа облилась бы кровью. Вот уж вправду: из одной прорехи выбились — в другую угодили… Когда пришла Марийка, Настя с Грицьком тоже только вернулись — были в поле, колоски собирали. По их изнуренным лицам Марийка видела, сколько исходили, да что исходили, на коленках излазили, чтобы отыскать на давно облазанном такими же, как они, жнивье беремечко серых, обмякших под дождями стеблей с драгоценной зернью. И посчастливилось им выкопать на копаных-перекопанных огородах с лукошко мелкой, побитой гнилью картошки. С тем и вернулись в хату.