Поравнялись с Кабуком, Фрося натянула вожжи.
— Спасибо за коня. — В сухих глазах ее стояла усмешка, долгая, затаенная от других, назначенная только ему, Кабуку.
Он не слышал ее, с жесткой игрой смотрел на Михайла, Михайло — тихо, непонимающе — на Кабука. Трофим двинулся было к повозке — Кабук еле заметным велящим жестом остановил, не отрывая глаз от сухонького тельца в серой, испятнанной карболкой одежде, от немигающего, неживого взгляда. Стоял, смотрел Кабук, пупырышки, как от холода, осыпали лицо, и сам он затрясся ознобно от обиды за Фросю, от стыда за себя, от ставшего ненужным жестоко вынянченного праздника.
— Распряги, — бросил он Франьку и пошел в калитку, горбя плечи.
Михайло подсобили слезть с повозки, и Фрося, тоже ссутулясь, будто только сейчас ощутив легшую на нее тяжесть, повела его домой…
— Может, что надо, Фрося, ты заходи, молочка или чего, — говорила тетя Дуня.
Артем тронул ее за плечо.
— Пусть идут, не до нас им.
— Мир вашей хате, — вздохнула тетя Дуня.
И они пошли докапывать торф. И все село пошло. А небо дышало сухо и горячо, как перед грозой.
3
Каратели нагрянули ранним-ранним утром — злонамерение любит эту пору за ее младенческую беззащитность. В первом осязании света раскрывает цветок дотоле сомкнутые лепестки, и молчавшая всю ночь птаха подает счастливый голос, и человек встает ото сна с зарождающейся надеждой… Все начинает жить, все в неге и мечте — самое время схватить за горло.
Безошибочно сработал жестокий ум: самое время… Попозже и Артем и Денис могли уйти из хаты по своей крестьянской заботе — то ли до торфу наведаться, то ли посмотреть ржицу — не пора ли брать в руки серпы…
Ранним утром, в приглушенных хлопках прошли по улице мотоциклы с колясками, за ними камуфлированный легковик, и потом уж, тихо подвывая на ухабах, — несколько крытых грузовиков и большой автобус, таинственно отливающий черным лаком. Остановились у панского дома, нетерпеливо затанцевали на поводках собаки… Село, разбуженное внезапным нашествием немцев, молчало.
Впрочем, тетя Дуня давно не спала: затемно растопила печь, поставила чугуны с водой, замешивала тесто для хлеба. А Марийка, заслышав смутное движение на улице, сбросила с себя рядно, соскочила на пол, тут же натолкнулась на встревоженный взгляд дяди Артема, выходившего из горницы.
— Потри, доню, картошку — в хлеб пидмеситы, бо опару ставлю, — сказала тетя Дуня, и Марийка с досадой ощутила совершенную ненужность всего, что делалось сейчас в хате.
С этой минуты душа ее была там, на улице, с ее грозной тайной — короткими возгласами немцев, жадным повизгиванием собак, настороженностью молчащих дворов. Она механически выполняла поручения тети Дуни — просто чтобы усыпить в ней всякую тревогу, не помышляя о том, что то же самое делает своими приказаниями тетя Дуня, и так шла между ними осторожная игра… Артем вышел во двор.
— Я за картошкой, — сказала Марийка хотевшей было что-то поручить ей тете Дуне, и выскользнула, слыша за спиной тяжкий вздох.
Двор тонул в синей дымке, золотились яблоки в идущем поверху розовом свете, пахло хлевом, повлажневшей к утру травой. Над тыном, возле кузни, как на слабом снимке, белело лицо Конона, испуганно бегающие глазки подзывали Соколюка. Тот подошел, в Марийке отпечатался короткий притаенный разговор: Конон учинял в церкви утреннюю поверку, а тут немцы, и Франько бежит от своей хаты к Кабуку. А хата Франька при самом въезде в Сыровцы, там, где траншея, оставшаяся от войны. Говорит: немцы останавливались перед селом, ходили по брустверу, смотрели… Зачем смотрели — неведомо… А вокруг села оцепление поставлено… С тем и бежал к Кабуку Франько.
— Що будэ, а, сусиду?
— Що будэ! У бога спроси! Ты ж немцам поклоны бьешь!
— Тебе что! — завизжал Конон. — Твоей Ульяны нема, а у меня четверо, одна другой дурней. Вы с Денисом мудруете, на всех погибель накликаете…
Артем посмотрел на него исподлобья.
— Эх, Конон, Конон. Под носом у тебя взошло, а в голове не посеяно. — Повернулся и пошел к хате.
Ярче всего отпечаталось в Марийке — «оцепление»…
При этом слове мгновенно возникла перед ней ночь с доносящимися выстрелами из ушедшей в темноту лощины и со всем, что было той ночью, и тут же как вспышки прошли в голове. Вот дядя Артем говорит ей: «Посторожи у хаты, я на горище буду…» — и она знала: дядя Артем приникнет к вмазанному в лежак приемнику, с давно ослабевшими батареями, выискивая еле слышную Москву… Вот они с Савелием Захаровичем собрались куда-то с набитой торбой и пустой корзиной. «И куда тебя несет?» — стонет тетя Дуня, чтоб не слышал поджидающий у калитки Ступак. «По грибы», — успокаивает ее дядя Артем. Марийка давно видела, что он отстраняет тетю Дуню от опасности, бережет ее… А в тот день она заметила, что в торбе бинты, вата и пузырьки, и от нее идет медицинский запах. «Нема грибов, одни мухоморы», — разводил руками дядя Артем, возвратившись уже под вечер…