Он нашел в себе силы, чтобы устоять перед пропастью, куда его едва не свалила судьба. Он снова пошел в военкомат, он ходил туда чуть ли не каждый день, и комиссию отложили, появилась какая-то надежда, и Василек по выработавшейся в нем привычке что-то обязательно делать, пусть и на малом привале, стал главной опорой дома, и Зинаида Тимофеевна с Марийкой чувствовали это. И Зося снова показывалась у них, стараясь завладеть Васильком, и, как полагала, небезуспешно, и, наконец, побывав в Сыровцах, Василек вернулся с никем не принятой всерьез вестью о женитьбе Грицька.
Все было хорошо до той самой минуты, застывшей в металлическом грохоте бросаемой из стороны в сторону межвагонной площадки с собранными в гармошку дерматиновыми стенками, до бездумно ввалившихся в хату из снежной крутоверти размалеванных девчат с бубном, остальное же, о чем вспоминала Марийка, пришло только сейчас, как открытие, как молния, которая безжалостно озарила ее изнутри, оставив сладко жгущий уголек…
А утро приготовило Марийке чудеса…
Хата ожила, загомонила от возгласа Василька: «Лошади во дворе!» Марийка слетела на пол с тем самым зажженным в ее груди угольком, накинула свое новое пальтишко, которое любила без памяти: надев его первый раз, она ахнула, поняла, что наконец-то выпросталась из скучных школьных мерок, с новой силой осознала свое девичество. Пальто, перешитое из маминого, было все-таки новым, в талию, в клеш, с небольшим пушистым воротничком, и сейчас голубой цвет пальто, белая пушистость воротника так шли, и она знала об этом, к ее чистым карим глазам, к этому солнечному зимнему утру…
Выскочив на крыльцо, Марийка зажмурилась от слепящей белизны снега. Вьюга, всю ночь сновавшая по поселку, улеглась, небо сияло зеленовато-голубым светом, и этот свет стелился Марийке под ноги, как волшебный ковер, по которому она должна была пойти в новых же сапожках, сшитых из подаренного Васильком хромового кроя, — и, что пойти! — она готова была закружиться в танце, если бы могла оторваться от разлитой вокруг красоты, — господи, видел бы все это папа!
Тепло, по-домашнему курясь, завиваясь колечками, поднимались в искрящее легким морозцем небо розовые от утреннего солнца дымы, и в эту умиротворяющую картину так естественно и необходимо вписывались две лошади с санями, от них пахло потом, промороженным сенцом, и в Марийке снова и легко заговорила власть селянства — ей нестерпимо захотелось быстрее ехать в Сыровцы.
Из хаты уже повалила свадебная делегация: вышли мама и тетя Поля, неуклюжие в навьюченных на них одеждах и платках, — и Марийке было смешно от того, что хозяйка так снарядила их в недалекую дорогу, Зося тоже шла в кожухе, недовольно морщась и стараясь не прикасаться напудренным лицом к поднятому бараньему воротнику, но даже это неуместное жеманство Зоси веселило Марийку. Василек и ей протягивал кожух, но она отворачивалась, не брала: как раз в это время она почуяла что-то донельзя знакомое в дальнем от хаты вознице, — в ближнем-то она давно узнала дядьку Конона, не проявив к нему особого интереса, но вон тот, вон тот парень в бобриковом лейбике, скалящийся Марийке белыми, как сахар, зубами, они резко выделялись на темном звероватом лице, — да это же Микола-цыган!
Значит, он в Сыровцах!.. Тогда, в жуткую ночь после ухода карателей, Микола потравил немецких лошадей и исчез из села. Марийка твердо знала, куда подался Микола: ведь это он с Денисом увозил раненого партизана, и тайная лесная тропа была ему известна… Наутро полицай Трофим бегал вокруг Миколиной хаты за цыганятами, палил из винтовки, но с пьяных глаз бил мимо, только матери расшиб плечо, и когда поскакал за немцами в Калиновку, снялась вся Миколина семья… Если есть у цыган свой бог, то, наверное, одному ему ведомо, где бродила и как жила Миколина мать с оравой ребятишек.
Марийка подбежала к Миколе, и с этой минуты ей стало просто и свободно — Микола был из одного с ней мира, из одного времени, и эта встреча позволила ей уйти от того, что смятенно жило в ней со вчерашнего дня.
Василек, все с тем же кожухом в руках, поздоровался с Миколой.
— Садись к Конону, — сказал Марийке приказным тоном.
Она увидела, как огорчился Микола. В это время подошли мама с тетей Полей, повалились кулями на свежее сенцо, которым были умощены розвальни. Марийка, помогая им, сама вскочила в сани, уселась рядом с Миколой, виновато глядя на Василька, прося его уступить. И он уступил. Только сказал Миколе: