: Приходится жечь постоянно систему — если занят чем-то, а не сидишь за столом без дела, как некоторые, кому для максимально вообразимого творческого акта ничего, кроме пары ушей и рук, не требуется — а частенько и это излишне ( “без рук, глухой — звукооператор, да” ) — но я не Егоров, пальцем друг в друга тыкать не буду,— а на много-ли системы, в банках которой умещается ‘десять амбер ровно’, хватит?
— Так и без ходового света остаться не долго. И всё из-за их экономии подлой, да.
: Не на том свете экономить надо — есть такое мнение, “значить”. Лучше б Егоров, чем причитать сейчас, до выхода сделал мне на коногон переходник под нормальную экономичную лампочку — а не это штатное уёгище... Тогда и коногона бы моего на в десять раз больший срок хватило, да. Он же, видите-ли, аппаратуру пищеровскую днями и ночами осваивал — электронщик хренов...
— Не бойся,— говорю,— я их по одной жечь буду. Честное спасательское — и додиковское: на всякий случай,— говорю. Да.
— И тут Пищер, наконец, созревает — и делает, наконец, свою трагедию достоянием общества.
: На самый конец, да.
( Это я другу Егорову — а то он без грубостей ничего не понимает. )
— Вот,— объявляет Пищер,— девятикопеечные свечи горят по пять-шесть часов, а восемнадцатикопеечные — почти по двадцать...
: От изобилия числительных немного сводит голову — но повода вешаться я пока не вижу.
— И парафин после восемнадцатикопеечных остаётся, его снова в ход пустить можно — в парафинку, скажем,— продолжает вяло излагать Пищер.
: По-моему, это тоже не смертельно. Это тоже можно пережить.
— Лучше бы у нас все свечи были по восемнадцать копеек!..
..: Круто взял.
— Ничего не скажешь.
: Да.
Только — Толкиена! — НУ-И-ЧТО?
— И тут в разговор вступает Егоров:
— Зато эти восемнадцатикопеечные горят, как катафоты! Ничего при них не видно.
Это точно. Из-за них я и посадил свой коногон. И для рисования под землёй они совершенно непригодны: сколько их по гроту ни расставь, будут лишь жёлтые светлые пятнышки-шарики в глазах вместо достойной картины, что вполне отображают три-четыре девятикопеечных палочки. Да.
— Их четыре нужно, чтобы свету стало, как от одной девятикопеечной! — продолжает надрываться Егоров. Должно быть, на нервной почве — значит, тоже коногон садится.
Но — однако! — ничего не скажешь: основополагающая дискуссия... А главное, что от неё изменится? Что у нас есть — то есть, и никакие свечи в другие не обратятся. Да.
— И парафин, я предпочитаю, чтоб сразу сгорал — чтоб не возиться с ним потом,— завершает пространное изложение группы своих светлых тезисов вконец озавхозившийся Егоров.
— Под бурные, между прочим, продолжительные аплодисменты с моей стороны: потому что я тоже сторонник девятикопеечных свечей. Да. Только, по-моему, им совсем нечего делать — это я Сашку и Пищера, конечно, в виду имею.
: Смотрят на меня. А чего на меня смотреть? Сталкер, как Сталкер. Да.
— Наверняка ждут, что я им сообщу.
А чего тут сообщать? Пустое дело. Но всё-таки сообщаю: уж больно они, кажется, от меня того ждут...
— Значит, так. Это специально для подслеповатого Егорова и слишком экономЫчного Пищера. Берёшь одну такую маленькую-маленькую шайбочку,— я лезу в карман комбеза и достаю: там у меня много всякой дряни валяется — в том числе шайбочки запасные для коногона,— видишь: маленькая такая, чёрненькая?
– показываю им: как фокус.
— Да,— говорят и смотрят заворожено — готовы, “значить”.
— И надеваешь её на фитиль этой толстой свечи прежде, чем зажечь; я имею в виду свечу за 18 коп.,— объясняю я им, и так как мысль мою они просто так постичь не могут — тут уж ничего не попишешь, да, всё от бога — мне приходится разжёвывать её дальше:
— Шайбочка чёрненькая, металлическая,— говорю я,— тепло хорошо проводит и нагревается от пламени фитиля быстро. Да. И также быстро тепло своё парафину передаёт.
— Альбедо понижает,— произносит нечто астрономическое догадливый Пищер: похоже, от моего ошеломляющего открытия съехавший крышей в сторону детства. Или бурной своей доотсидочной астрономической юности.
— Да,— на всякий случай соглашаюсь я с ним, бо психов лучше не раздражать. Но так как Егоров, в бытность свою ‘карстономическим’ другом-товарищем Пищера, учился не на спелеоастронома, а на спелеокосмонавта — с соответствующим интеллектуальным креном — то он ещё, соответственно, ничего не понимает. Что вынуждает меня продолжить жевательно-речевые движения: