Только плохо выигрывать у Пищера с Егоровым. Неинтересно. Это обязательно шум и скандал, и обвинения, что мы со Сталкером жухали, а они, мол, добрые такие, нас прощали, и выигрыш наш — липовый; то есть нас ещё пожалеют — как маленьких...
Ну, ничего. Раз так — я вам тогда завтра Большую Мандавушку в сухую сделаю. То есть выводиться вы у меня, конечно, будете — это от меня не зависит — но к дому ни один из вас и близко не подойдёт. “Да”!
“Уж это точно — по ряду причин на самом деле — или типа того, в некотором роде, значить,— я имею в виду. И что имею — пардон, эскьюз ми! — то и введу: мон шер, да.”
( Кажется, Егоров добавил бы ещё “этсетера” — но я не знаю, что это значит. )
Вот вам всем.
Только это не самое плохое. Это так, мимоходом ( я предупреждал: описатель из меня никакой ). Ведь игра — она и есть игра, чтоб не всерьёз, и проигрыш выигрышем представить — выиграть то есть как бы... Это всё не всерьёз.
А всерьёз — это когда мы со Сталкером начинаем выигрывать и я расслабляюсь — ко мне вновь возвращается тема обвала. И никак её не отогнать. Я кручу разные варианты — и так, и этак, и все они кончаются глухой стеной, но тема не отпускает — совсем как тогда, в 78-м, когда “Свечки” пошли в Ильи, а я не пошёл с ними, потому что дело было совсем не в тренировке — планового занятия не было в то воскресенье, а что касается общей подготовки, то посещение пещеры лучше любой разминки,— я знал, что будут “волоки” и “колёса”, и водка до одури, и что добром на этот раз не кончится — будет сыпуха; подумал ещё, что это я “накручиваю” лишь от того, что так, как они, мне ходить под землю совсем не нравится — но тема обвала крутилась и крутилась в моей голове, пока не позвонил Гена и я понял: надо ехать,— и только тогда отпустило,— так и сейчас: привязался хуже редьки, а где, как и что — а главное, когда — никак не поймёшь.
Плохо, что приходится перебирать кучу вариантов; хоть и быстро — за секунду их до пяти прокрутить можно, липовые-то сразу отсеиваются,— но страшно сложно одновременно угадать и “где”, и “когда”. Потому что вне времени также трудно себе что-либо представить, как и время вне места. Тут приходится хитрить — вводить время ( надеюсь, я правильно это описываю ) — понятие времени — плавно, начиная с “сейчас” — и тут же качелями будет/было,— и далее: маятником. А после привязываться к конкретному моменту.
И вдруг я угадываю, “где”,— и волосы у меня встают дыбом, и я понимаю, почему никак не мог угадать его раньше: потому что я его ждал, пытался понять, как он будет происходить — когда, через какой промежуток времени в будущем ,— а он уже произошёл.
И, что самое страшное — именно страшное — внутри легко-легко. И звон хрустальный: как туш победителю.
Тоже мне — праздник... Только как я его проморгал?
Понять не могу. А может, у меня просто больное воображение? Чтобы проверить это, после игры, когда все, испив традиционного чаю, начинают укладываться спать, я говорю, что немного пройдусь — на сон грядущий.
Все смеются, а Сталкер — нет. Действительно: знает, что-ли?
И я вспоминаю, как долго он ходил за водой. Значит, был там — и видел. Так вот почему он сегодня такой...
Значит, можно и не ходить. Значит, так оно и есть. Только почему он никому ничего не сказал?..
Значит, у меня всё-таки слишком больное воображение. И меня надо лечить. И чтоб убедиться в этом, я всё-таки иду.
Все смеются; все — это Егоров и Пищер, а Сталкер — нет. Он что-то ворчит — мол, что за мода такая: одному на ночь глядя ( или как здесь со знаками препинания? не знаю ) — но что он может сказать? И я говорю так, чтоб он заткнулся. Хотя это тоже трудов стоит. И я понимаю, что так нельзя. И Пищер назначает мне “КС” — контрольный срок — 2 часа.
Теперь уже смеются все — даже Пищер, когда до него доходит, какую глупость он сморозил. Потому что какой может быть “КС”, когда мы тут все без часов?.. К тому же спать они через два часа будут — как сурки, уж я-то знаю.
Это себе даже представлять не нужно.