Егоров говорит, что мне просто не хватает слов. Дескать, лексикон беден. Но если я заменю слово “лексикон” на “словарь” — что изменится?.. Ничего. Дело всё-таки в интонации. Как в китайском языке — там точность понятия достигается не нагромождением в принципе одинаковых слов, но тоном произношения, что почти не передаваем на бумаге. А потому все попытки ввести там знаковое, то есть буквенное письмо, провалились: иероглифы, что по-разному обозначают почти равно звучащие слова, несут больший смысл. И передают истинное звучание фразы.
Мне не хватает знаков. И ещё. Иную фразу мы словно не договариваем: не ставим точки, так мы её произносим, переключаясь на что-то иное, и если я, записывая её, поставлю точку или как-то начну переставлять и изменять слова, чтоб получилось закончено, красиво — это будет уже совсем не то, что было сказано. Или как подумалось. То есть — ложь.
Не люблю врать. Придумывать — одно, а врать совсем другое.
Грязное, подлое. А когда придумываешь — в кайф всем. Потому что все это понимают, и получается как бы игра: на равных. Без обмана.
Запятые и тире, как мы их произносим, тоже разные бывают — словно разной длины. И иногда мы произносим запятую — ясно — но по правилам её ставить нельзя. Значит, правило лажовое, говорит Пищер. Но как же тогда писать — чтоб правильно передать мысль? Ритм фразы значит не меньше, чем она сама. А иногда и больше.
А другие фразы начинаются как бы не с начала — как их писать, может со средины строки? Иногда такая фраза, словно ответ на что-то; а иногда она будто раскрывает какую-то мысль, поясняет — или переворачивает то, что было до неё. А иногда будто отзывается — эхом — как в рифму, но не в рифму. В такт?.. «В размер»,— подсказывает Пищер. «В унисон»,— говорит Сталкер.
Егоров просто хмыкает.
Пищер говорит, что здесь можно писать, как хочешь. Всё, мол, важно. ( «Пиши, пиши,— изрекает Егоров,— в издательстве “Медакадемия” готовится очередной том книги Карпова... Гонорар авторов получают опекуны и лечащие диссертанты...»,— и Сталкер отзывается на это, и Сашка отвечает ему,— и они “заводятся” снова. )
Пищеру важно одно, а мне совсем иное. Но можно попробовать. Очень хочется расспросить его подробнее, как называются разные по звучанию фразы — но он сейчас занят, рисует съёмку — камералит, так это называется по-нашему — а это очень тонкая работа ( я знаю ) и недаром за неё у нас больше всего платят. У нас — у топографов, потому что я как раз окончил топографический техникум и сейчас у меня нечто среднее между последним отпуском и первыми каникулами. ( Извините, перепутал. Не специально. Но не буду исправлять — пусть останется, как вышло. Потому что про себя я так и сказал — в ритм фразы, и даже сам только потом, когда перечитывал, “въехал”, что оговорился, то есть описался... Ну вот: на бумаге вышло, как у Егорова. Значит, совсем подряд записывать мысли тоже нельзя: галиматья получается, и всё равно не успеваешь. Но “одумался” значит совсем иное. Всё — надоело сражаться, устал, голова болит от напряжения. Закрываю скобку: ) — вот так. Значит, на бумаге можно даже больше, чем на словах... Тогда попробуем дальше:
— Возвращаюсь к описанию завтрака < получается? >:
— Кажется, да. Нет: тире в начале новой строки значит прямую речь. Значит, в начале строки его нельзя ставить. А что можно, чтоб не получилось обмана-двусмысленности? < обмана двусмысленности — тоже хорошо. Интересно: как игрушка с двойным смыслом. В отличие от лжи, лажи. >
— О! Кажется, нашёл. Если фраза как бы раскрывает, или открывает что-то, то нужно ставить двоеточие. А если она интонационно начинается с тире — нужно писать со средины строки, или чуть ближе к началу: всё равно она звучит как бы не с начала. Будто что-то подразумевает пред собой,—