— Никто не один, — твёрдо сказал Кабанов, ломая нарастающую истерику, наклоняя голову с широким лбом. — Пока мы здесь, мы, смена. Мы, часть. Огурцов, доложи состояние систем!
Техник-интендант вздрогнул, словно очнувшись, и рванулся к данным.
— Дизель-генераторы в работе, нагрузка стабильная! ИБП в режиме буфера! Электропитание, норма!
— Вязников! — смотрел полковник теперь на Олега.
— Герметичность полная, — ответил тот ровным, механическим голосом, чувствуя во рту вязкость слюны. — Внешний контур отсечён. Запас кислорода на… на 72 часа. Фильтры потребуют замены через 96.
Кабанов кивнул, не отводя взгляда от главного экрана, где всё ещё мерцали тени погибших спутников и мёртвых линий связи.
— Хорошо. Проверь периметр. Визуально. Через «Глаз».
Олег молча подошёл к пульту наблюдения в дальнем углу зала, узкому, обшарпанному терминалу с тремя мониторами и ручками управления камерами. Он ввёл код доступа, и на центральном экране вспыхнула картинка, серая, зернистая, с лёгким инфракрасным подтоном. Камера была установлена над шахтой лифта, единственным официальным выходом на поверхность.
Эта самая бетонная шахта уходила вверх, теряясь в темноте. Крышка люка, массивная, трёхслойная, с гидравлическими замками, плотно прилегала к краю. Ни трещин, ни следов деформации. Никаких признаков удара.
— Нет повреждений на шахте лифта, — доложил Олег. — Гермозатвор в норме.
— Аварийный вход? — спросил Кабанов, не оборачиваясь.
Лейтенант переключил камеру. Вторая, снаружи, на уровне грунта, под толстым слоем маскировочной сетки и ложного дерна. Объектив был вмурован в бронестекло, защищённое от осколков и ЭМИ. Картинка дрожала от вибрации, оставшейся после ударной волны, но видимость все-таки имелась. Вокруг, пустота. Лес, что ещё ночью был густым и осенним, теперь напоминал выжженное поле. Стволы обуглены, ветви обломаны. Кое-где ещё тлели костры. Небо чёрное, без звёзд, затянутое пеплом. Ни движения. Ни птиц. Ни людей.
— Аварийный ход тоже цел, — ответил Олег. — Но…
Он не договорил. Все и так знали. Даже если бы они решились открыть люк, а для этого требовалась двойная авторизация и ручной обход трёх уровней блокировок, на поверхности их ждала смерть. Не сразу, но верная.
Аварийный ход был не лифтом, а узкой шахтой с вертикальной лестницей и двумя промежуточными гермокамерами. Он предназначался для эвакуации при пожаре или отказе лифта. В мирное время по нему раз в квартал поднимались техники для проверки внешних датчиков и антенн. Теперь он был просто ещё одним символом невозможного выхода.
— Отсеки? — спросил Кабанов.
— Связь с медпунктом есть. Токарева доложила, всё в порядке, запасы лекарств на месте. В инженерном, Плетнёв и Огурцов уже проверили дизели. В столовой, стабильно. В жилом секторе…
Олег замялся.
— Там всё закрыто. Никого.
На самом деле, в жилом секторе были двое, дежурный из тылового обеспечения и старший техник из группы обслуживания вентиляции. Они не входили в боевую смену, но оказались в бункере по воле случая. Один, потому что не успел уехать, другой, потому что задержался с ремонтом фильтра. Сейчас они сидели в своей каморке, молча, глядя в стены. Их не вызывали. Не было смысла.
— Люди на постах?
— «Лес-1» молчит с момента вспышки. «Ручей-3», тоже. Последние данные. Фон 150 рентген и растёт.
Кабанов тяжело выдохнул.
— Значит, мы действительно одни, — сказал полковник, но не как констатацию, а как приказ самому себе.
Лейтенант выключил камеры. Экраны погасли, оставив отражение его собственного лица, бледного, с залегшими тенями под глазами. . Он знал: даже если бы связь восстановилась, даже если бы кто-то выжил, подниматься наверх было бы бессмысленно. Не ради спасения. Не ради боя. Просто чтобы увидеть, как выглядит конец.
Но он не хотел этого видеть. Потому что знал: там, среди обломков и пепла, лежит его дом. И в нём, две маленькие души, которые так и не проснулись.
— Периметр чист, товарищ полковник, — сказал мужчина, отходя от пульта. — Никаких повреждений. Никаких вторжений. Только… тишина.
Кабанов кивнул.
— Принято. Возвращайся на пост.
Олег пошёл к своему пульту, чувствуя, как тяжелеет каждый шаг. Воздух был чист. Системы в норме. А мир мёртв.