Он говорил о воздухе, о цифрах, о процедурах. А в голове у него стояла картина горящего леса и тихой квартиры, где на кровати, в обнимку с подушками, спали его девочки. Его Соня и его Лерка. Они не проснулись. И теперь его долг был в том, чтобы все остальные в этой стальной могиле дышали как можно дольше.
Прошло несколько долгих часов. Снаружи всё давно было кончено. Здесь, внутри, медленно угасала надежда. Бункер погрузился в гнетущую, звенящую тишину, нарушаемую лишь монотонным гулом систем и редкими, скупыми докладами. Воздух стал тяжелее, гуще, хотя датчики показывали норму. Это была тяжесть самого настоящего отчаяния.
Огурцов сидел, уставясь в стену. Обычно довольно подвижное лицо сейчас было маской апатии. Зуев, закрыв глаза, безучастно раскачивался на стуле. Тонкие пальцы нервно теребили край куртки. Даже едкий цинизм Плетнёва иссяк. Он молча курил сигарету у своего пульта, напрочь игнорируя правила. Дым висел в неподвижном воздухе едким сизым облаком.
— Ты бы потушил, — еле слышно проговорил Грешин, морщась от дыма.
Его лицо было землистого цвета.
— Дышать и так…
— А ты не дыши, — огрызнулся Плетнёв, не поворачиваясь.
Он глубоко, демонстративно затянулся.
— Олежка, — кивнул он на Вязникова, — вон, старается, регенерирует нам. А я, может, хочу умереть от рака легких, а не от этой вашей сраной…
Он неопределенно махнул рукой.
— …скуки. Это моё гражданское право. В конце-то концов.
— Хочешь умереть от рака, так вали на верх, и подохнешь от этого самого рака.
— Да пошёл ты.
Вязников не вмешивался, лишь отметив про себя, что дым — это лишняя нагрузка на фильтры. Но спорить с Плетнёвым было бессмысленно.
Олег механически принялся проверять показания. CO₂ 0,7%. Температура: +20. Давление стабильное. Цифры были успокаивающе-обманчивы. Он видел те же цифры, что и шесть часов назад, но теперь он читал за ними иное. Запас кислорода на 72 часа. Это не был запас времени. Это был отсчет до конца. Он всё прекрасно понимал. Он представлял, как концентрация углекислого газа будет медленно, неумолимо ползти вверх. Сначала слабость, головная боль. Потом спутанность сознания, одышка. И наконец, тихий, гипоксический сон, из которого уже не проснуться. Он являлся инженером по воздуху. Он знал, как всё закончится, с точностью до химической формулы. Но он молчал.
Чтобы не сойти с ума, его сознание цеплялось за обрывки прошлого, яркие и болезненные, как осколки цветного стекла.
Он только что вернулся со смены, усталый, сонный. Дверь распахнулась, и навстречу ему, несясь по коридору, как ураган, летела Лерка. Ее глаза сияли. В руке она сжимала листок бумаги.
— Папа! Папа! Мы едем в Питер! Всем классом! В музеи!
Она запрыгнула ему на руки, вся взволнованная и тараторящая.
— Эрмитаж, Кунсткамера, Петропавловка! Учительница сказала!
Он смеялся, кружа ее, этот комочек безудержной радости, и думал о том, как скопить на эту поездку, как выпросить отпуск в Краснодар. Мир тогда был огромным и полным возможностей, а главной проблемой, деньги на билеты до Северной столицы.
Другой вечер. Они с Соней, уложив Лерку, сидели на диване перед телевизором. Какой-то старый фильм, который никто из них не смотрел. Он взял ее руку, узкую, с тонкими пальцами, на которых не было колец, кроме обручального. Просто держал. Потом начал слегка, почти нежно, проводить большим пальцем по ее костяшкам, чувствуя под кожей тонкие сухожилия. Соня не глядя повернула ладонь, сомкнула пальцы с его пальцами. И губы ее тронула та самая, чуть уставшая, но бесконечно родная улыбка, которая говорила: «Я здесь. Я с тобой. Всё хорошо».
И еще. Лето. Опушка леса у какой-то речушки. Дымок от мангала, смех. Их друзья, такие же молодые офицеры с женами. Соня, загорелая, в простом сарафане, нарезала салат на походном столе. Лерка с другими детьми гоняла по полю с мячом. Кто-то брынчал на гитаре. Он стоял, прислонившись к сосне, с банкой прохладного пива, и ловил этот момент. Запах хвои и жареного мяса, громкий радостный крик дочери, взгляд жены, встретившийся с ним через всю поляну. Он был абсолютно счастлив. Тогда, в тот миг, ему казалось, что так будет всегда.
Теперь «всегда» закончилось. Оно было там, наверху, обращено в радиоактивный пепел. А здесь, под землей, его «всегда» равнялось семидесяти двум часам. Он смотрел на своих товарищей, сломленных, подавленных, ушедших в себя. Кабанов пытался сохранить подобие порядка, но его приказы звучали всё тише, всё не формальнее. Они уже не были боевой сменой РВСН. Они были всего лишь горсткой людей, запертых в стальном гробу, который по воле случая и долга оказался их последним пристанищем.