Олег наблюдал за этим молча. Мужчина не испытывал ни страха, ни гнева к Плетнёву. Он просто смотрел на датчик CO₂. Показатель медленно, но неуклонно полз вверх. Он мысленно рассчитал, когда фильтры перестанут справляться. Лейтенант знал, что Плетнёв, в своём цинизме, был прав. Их героизм остался там, в прошлом, в момент нажатия кнопки. Теперь начиналась другая история. Медленная, серая и бесславная агония. И он, инженер-лейтенант Олег Вязников, должен был вести учёт этой агонии по приборам. До самого конца.
***
Трое суток. Цифра, от которой стыла кровь. Семьдесят два часа в стальной ловушке, отрезанной от мира, который, возможно, больше не существовал. Воздух стал тяжелым, влажным, с привкусом металла и страха. Головные боли, тупые и навязчивые, стали их постоянными спутниками. Физическое истощение накладывалось на моральный распад.
Именно тогда техник-интендант Огурцов, до этого молча сидевший в ступоре, вдруг поднял голову. В его глазах горела лихорадочная, безумная надежда.
— А может… выйти? Проверить… Вдруг не всё так плохо? Вдруг где-то…
Он не успел договорить. Полковник Кабанов, сидевший с закрытыми глазами, резко вскинул голову. Его лицо было даже уже не серым от усталости, а каким-то бледным, но взгляд оставался острым.
— Фон за бортом, чёртова уйма рентген, — отрезал он, и его слова прозвучали как приговор. — Ты выйдешь, и умрёшь в муках за двадцать минут.
Он перевёл взгляд на Олега, ища подтверждения. Тот молча кивнул. Он понимал. Его долг, смысл его существования теперь сводился к одному, держать этих людей в живых. Даже если это была бессмысленная, отложенная агония. Даже если за стенами не осталось ничего, ради чего стоило жить.
Ровно в 04:00, когда на таймере сменились четвертые сутки, Кабанов с усилием поднялся на ноги.
— Встать.
Команда прозвучала тихо, но все её услышали. Словно автоматы, поднялись Огурцов, Зуев, Сидоров. Медленно, с трудом, встал Грешин, отложив свой потрёпанный журнал. Даже Плетнёв, с ненавистью глядя в пустоту, поднялся, прислонившись к пульту. И остальные, из других отсеков.
— Минута молчания. За погибших, — сказал Кабанов.
Тишина, и без того всеобъемлющая, стала ещё глубже. Зуев, закрыв глаза, шептал что-то. Явно обрывки молитвы и тихо плакал:
— со святыми упокой…
Олег стоял по стойке «смирно», глядяв потолок, за которым находилось пепелище его жизни.
«Прости меня, милая…» — пронеслось в его воспалённом сознании.
Больше не было мыслей, не было образов. Только всепоглощающее чувство вины и прощания.
Грешин стоял, уставившись на свой погасший экран, тот самый, что показывал ему траектории. Он не молился. Он просто шептал названия:
-Рамштайн… Слупск… Лондон… Москва…
Он перечислял города-призраки, словно зачитывая список мертвецов, в убийстве которых он косвенно участвовал.
К исходу четвёртых суток начался окончательный распад. Головные боли от растущего уровня CO₂ стали невыносимыми. Огурцов, казалось, совсем перестал реагировать на реальность. А потом случилось то, чего все боялись. Младший техник, парень с безумным блеском в глазах, внезапно рванулся к панели аварийного открытия гермодвери.
— Я не могу, надо выйти! — закричал он, отчаянно дёргая заблокированный рычаг.
Его успели схватить Кабанов и Сидоров. Борьба была короткой и безрезультатной. Парня обездвижили и унесли в медпункт. Сдавленные рыдания долго ещё эхом отдавались в коридорах.
Плетнёв, всегда дерзкий и циничный, начал сходить с ума тихо. Он часами сидел у пульта связи, прикладывая к уху наушник и кивая.
— Да, дорогая, я здесь… — бормотал он в микрофон. — Да, купил. Хлеб купил, и молоко… Не кричи, связь плохая… Лёшка как? Уроки сделал? Скажи ему, батя вернется, проверит… Скоро… скоро…»
Олег слушал этот бессвязный, тихий монолог, и ему было страшнее, чем от грохота взрывов. Плетнёв, самый крепкий из них, ушёл первым. Ушёл к своей семье, оставив в кресле только пустую оболочку.
Лейтенант проверял фильтры, следил за составом воздуха, чистил вентиляционные решётки. Пока он это делал, в их мире ещё сохранялась хоть какая-то иллюзия порядка.
На пятые сутки Кабанов собрал всех, кто ещё мог передвигаться. Его собственное состояние было тяжёлым, он говорил, преодолевая одышку.
— У нас… два пути. Ждать, пока не задохнёмся… или активировать аварийный протокол «Феникс».