— Все при мне.
Она потянулась к нему, обвивая шею руками, тёплыми от постели. Он притянул ее к себе, ощущая хрупкость тела сквозь тонкую ткань, и поцеловал в губы. Сухие после сна. Ему так не хотелось ехать на эту смену, на эти двенадцать часов в подземной бетонной коробке. Хотелось просто остаться здесь, в этом домашнем уюте, прислушиваться к ровному дыханию пятилетней Лерки, спавшей за тонкой стенкой.
— Скоро отпуск, — прошептал он, словно заклинание, гладя ее по спине. — Осталось всего две недели.
— Билеты бы не прозевать, — сонно опустила она голову ему на плечо. — Мама вчера звонила, говорит, в Краснодаре еще +20.
Он мысленно представил их втроем на вокзале. Чемоданы, Лерка в новой одежде, которую собирались купить. А так, не то чтобы искупаться в море, конечно, октябрь уже, но погулять по теплому, еще не спящему городу, наесться до отвала фруктами с бабушкиного сада… После костромской слякоти это казалось раем.
— Купим. В пятницу, как получу, сразу купим.
Ему представилось, как Лерка, визжащая от восторга, гоняется за тощей, но гордой бабушкиной кошкой Муркой по двору, усыпанному сухими листьями грецкого ореха. Как они с Соней будут сидеть на старой, выкрашенной синей краской веранде, укрывшись одним пледом, пить горячий чай с чабрецом из огромных фаянсовых кружек и смотреть, как вдали, за рекой Кубань, садится багровое солнце. Ни сирен тебе, ни пультов, ни этого вечного ощущения сжатой пружины внутри. Просто тишина и покой.
— Мне кажется, ты сегодня какой-то задумчивый… — пробормотала она, проведя тыльной стороной ладони по его щеке. — Опять бриться не стал. Кабанов твой ругаться будет.
— Переживет, — усмехнулся мужчина. — Не на парад. Да и темно там у нас, как в склепе. Он не разглядит. К тому же, у меня уважительная причина.
— Какая же? — хитро прищурилась супруга.
— Воду горячую опять отключили. Вчера вечером объявление повесили. До пятницы.
— Снова? Просто звери,
Соня вздохнула и прижалась к нему.
Он еще раз нежно поцеловал ее, нащупал рукой на спинке стула свою полевую форму, уже приготовленную с вечера, и вышел из спальни. Быстро переоделся в прихожей, проверил карманы, личный допусковый брелок с холодной гравировкой, ключи от служебного УАЗа. Поглядел в собственное отражение. На вид не больше тридцати, тощий, короткостриженный, со слегка оттопыренными ушами. Какой-то солдатик, а не офицер.
— Ладно. Мне пора.
Затем, подхватив сумку, покинул квартиру, оглянувшись на жену. Та кивнула, а потом исчезла. Из-за двери донесся сонный вздох. Потом щелчок замка. Соня, как всегда, заперлась на все засовы.
На улице его приняла промозглая, почти осязаемая темнота. Воздух пах прелыми листьями и влажной землей. Он сел в УАЗ «Патриот», пахнувший внутри салона бензином и кожзамом. Двигатель завелся с пол-оборота. Фары выхватили из тьмы стену мокрых елей и ухабистую грунтовку.
Он ехал из гарнизона медленно, по памяти отыскивая колею. Поворот у почерневшего сруба сгоревшей когда-то избы, неожиданный кочковатый подъем, неглубокий мост через ручей Чёрный, с которого всегда капало в воду. На лобовое стекло принялся накрапывать мелкий осенний дождь. Вязников зевнул, включил дворники. Они с шуршанием размазали по стеклу влажную пыль и засохших дохлых мошек.
Мыслями он был уже не здесь. Он снова видел их втроем. Вот они несут чемоданы по перрону, вот Лерка тянет его за руку, показывая на огромный поезд, вот Соня, закинув голову, щурится на южное солнце… Там, в Краснодаре, еще пахнет летом. Там нет этого пронизывающего ветра и серого неба, нависающего над лесом.
— Ох, да что так спать хочется, — пробурчал мужчина себе под нос, вновь зевая, чуть не свернув себе челюсть.
Через двадцать минут в свете фар выплыл из тьмы пост охраны «Лес-1». Бетонный блокпост, полоса шлагбаума и два солдата в утепленных камуфляжах, над которыми клубилось парное дыхание. Один из них, безусый и очень молодой, с автоматом на груди, подошел к окну, в то время как второй остался у пулемета КПВТ, ствол которого смотрел в ночь.
Солдатик был совсем ещё юнцом, лет двадцати, не больше. Щеки красные от холода, а глаза сонные, но внимательные. Караул на внешнем периметре, самая собачья работа, особенно в такую промозглую погоду.
— Не спишь, боец? — тихо спросил Вязников, опуская боковое стекло.
В салон тут же ворвалась волна влажного холода, пахнущего хвоей и грибной гнилью.