— Правда?
— Накормлю животных и иду к тебе под окно. И стою. Просто так. Слушай, ты ведь мне все-таки не ответила.
— А кто будет вместо тебя вести наблюдения? Нет, я только спрашиваю — если бы я согласилась, если бы мы обвенчались, если бы поехали в свадебное путешествие…
— Лоранс. Я накуплю консервов. Она будет кормить Шейлу и Гамлета и вести записи.
— Воображаю, как ты заскучаешь! Променять таких очаровательных обезьян на женщину! Чудовищно! Дай сигарету! Нет, Сережа, не надо тебе жениться, да и мне не нужно замуж идти. Давай будем просто товарищами…
За этим следует поцелуй, который очень трудно, пожалуй, даже невозможно посчитать товарищеским.
Зайчик останавливается и облаивает лодку.
На экране возникает лицо гестаповца, наклонившегося к Соне.
— …вы меня слышите? Вы меня слышите?..
Гестаповец держит в руке листовку, показывает ее Софье.
— Вот… молчать бессмысленно… ваша листовка…
Софья закрывает глаза.
Весенний сад.
Цветущие яблони. Дорожки усыпаны яблоневыми лепестками.
Генерал в белом кителе, обняв Софью, идет по дорожке. Софья в белом платье. Она слушает и не слушает отца, думая о чем-то своем, улыбаясь своим мыслям.
Зайчик бежит рядом, то и дело забегая вперед и стараясь обратить на себя внимание.
— …Пойми, Моро казался мне самым достойным претендентом на твою руку… Не спорю, он не Аполлон… Но это Моро… Я надеялся, что ты забудешь свое русское прошлое… Я ведь старался воспитать тебя как француженку… Поместил во французский пансион, оберегал от всего русского… Я хотел, чтобы ты, родная, была счастливой, чтобы из твоей памяти была вычеркнута навсегда эта страна, кровь, страх — все, что нам пришлось испытать… И я вижу теперь, как все было напрасным, как жадно ты ловишь всякое русское слово…
— Что делать, папочка, у меня вся серединка оказалась русская…
Софья звонко рассмеялась и, схватив на руки Зайчика, покрыла его поцелуями.
— Мы с Зайчиком оба русские…
Г о л о с С о ф ь и. Знал бы папа, что это вовсе не шутка. Посмотрел бы он, как этот советский актер дарил мне Зайчика и как сказал: «Приезжайте к нам в Москву»… Знал бы папка, что я ни одного русского концерта не пропускаю…
Софья отпускает Зайчика, и он радостно бежит вперед, потом назад к хозяйке, вперед и назад…
«Буат де нюи» — ночной парижский кабачок.
Полутьма. Густые облака табачного дыма. Вместо столиков — бочки, вместо стульев — бочата.
Негры, китайцы, американцы, японцы, малайцы… Кажется, все нации, все расы здесь пьют, курят, кричат, пляшут в дикой тесноте.
Беснуется негритянский джаз, сверкает белками черная певица, извивается, блестит тугое тело.
В толпе танцующих Софья с Сергеем. Во рту у нее свистулька — то, что у нас называется «тещиным языком».
Время от времени Софья дует в свистульку, «язык» с треском разворачивается и снова свертывается.
Невесело веселится Софья.
Она возвращается на место. Здесь рядом с ней на таком же бочонке сидит ее Зайчик, в компании нескольких молодых людей.
— Ты мне что-то хочешь рассказать? — Софья наклоняется к собачке, и Зайчик облизывает ее ухо.
— …Ах вот что… они здесь меня обсуждали? Ну, и что же они болтали? Что у меня кривой нос и косые глаза? Ай-ай-ай! А ты им скажи, что они все скучные и мне с ними скучно…
— Познакомьтесь, — говорит Софье сосед, — еще один ваш поклонник.
Софья протягивает руку юноше.
— Курт Вебер. Студент из скучного Берлина к вашим услугам, — говорит он, — окажите мне честь…
— Не перевариваю немцев, — шепчет Соне сосед.
— Я устала, — отвечает она Курту Веберу.
К столику подходит высокий, элегантный негр. Он приглашает Соню танцевать, спрашивает разрешения у ее спутников.
— Я устала, устала… — повторяет Софья.
Ее сосед пренебрежительно машет рукой перед физиономией негра.
— И не суй сюда свою черную рожу…
— Послушайте, — побледнев, говорит Сергей, — вы не у себя в Америке…
Софья встает:
— Пойдемте!
Видимо, джазисты — приятели негра. Увидев его танцующим, они прерывают медленный танец и «дают» бешеную джазовую какофонию.
Сбившись в кучу, все пляшут какой-то дикарский танец, кричат, свистят, взвизгивают…
Темп все убыстряется, убыстряется. Джазисты обливаются потом. Топочут танцующие.
Музыка обрывается так же неожиданно, как началась.
Задыхаясь, Софья опускается на место.
— Фу… сердце… — И обращаясь к американцу: — Ну как, стерпели?