Она отвечает ненавидящим взглядом.
Сейчас, вблизи, видно, как рассечена ее бровь, виден кровавый шрам, бегущий от угла рта к уху. Видны кровавые рубцы на плече, с которого спущено разорванное платье.
— Ну, ну. Нет так нет.
Следователь закуривает. Открывает дверь, делает знак солдату, тот входит в комнату.
— Фрейлейн будет стоять так до утра, вы за это отвечаете. А утром… утром посмотрим…
Аккуратно сложив бумаги в стол и заперев его, следователь уходит.
Солдат садится на его место в кресло.
Стараясь не шататься, Софья стоит у стены, глядя прямо перед собой.
Голос Софьи (шепот).
Опустились веки, Софья закрыла глаза.
Софья пошатнулась, открыла глаза и снова стоит неподвижно.
Смотрит она куда-то очень далеко, далеко, далеко за пределы того, что видит перед собой.
Сергей вбегает в секретарскую комнату института, за ним Охотников. Халат Сергея расстегнут, разлетается на бегу.
— Капитан сам слышал! Фашисты напали на Россию!..
Софья вскакивает с места.
— Мы с Охотниковым бежим в советское посольство! Будем проситься в Красную Армию…
Софья выбегает из комнаты.
Гремит из репродукторов голос немецкого диктора.
У газетного киоска длиннейшая очередь.
Софья торопливо проходит мимо.
— Слышали?.. Ну, теперь…
Целуются два старых француза, опасливо оглянувшись перед тем. Мимо них пробегает Софья.
Г о л о с С о ф ь и. Откуда я, собственно, узнала, что профессор?.. Ведь он ничем не выдавал себя… Откуда?.. Какие-то едва уловимые ощущения, интуиция… Не знаю… но я была уверена…
Профессор Баньоль сам открывает дверь. Удивлен, увидев Софью.
— Входите, дорогая… Чем вы так взволнованы?..
В кабинете, схватив профессора за руки, Софья горячо говорит:
— Пожалуйста, умоляю вас… Самые опасные поручения… Все, что будет нужно… Я верный человек…
— Но, позвольте, почему вы думаете?..
— …Ради бога, профессор, они напали на нас… Я не могу жить, сложа руки… понимаете, не могу… Я их ненавижу…
— Софи, я абсолютно доверяю вам, но откуда вы узнали?.. Значит, я скверный конспиратор?
— Все, что хотите, самую тяжелую работу дайте мне, я научусь стрелять, буду их убивать…
В Париже идет снег. Снег. Снег падает на истощенных лошадей редких фиакров, на еще более редкие автомашины, на плечи немецких офицеров, на женщин, стоящих в очереди у продовольственной лавки.
Из окна секретарской комнаты Софья видит пожилого господина, который оглядывается перед тем, как войти в подъезд института, и только после этого входит.
Зазвонил телефон. Софья подбегает к столу, снимает трубку.
— Онкологический институт профессора Баньоля… — и разочарованно: — Да, да, к больным от четырех до шести… Нет, профессор не принимает в этом месяце. Мерси, месье.
Баньоль приоткрывает дверь кабинета.
— Отец?
— Нет. К несчастью, нет.
— Ну, ну… Не будем паниковать, Софи!
— Но прошло уже четыре часа… Зачем он им понадобился? Может быть, он уже арестован, брошен в тюрьму…
— Ну, зачем так мрачно?..
— А сколько уже забрали эмигрантов?..
— Ну, подождем. Вы оставили дома записку, чтобы он позвонил, когда вернется?
— Конечно.
Профессор скрывается в кабинете.
Стук в дверь.
— Войдите, — говорит Софья.
Входит господин Борель — тот, который оглядывался перед институтской дверью.
— Мое почтение, мадемуазель… — он и тут оглядывается. — Здесь никого нет?
— Кроме меня.
— Надеюсь, я не ошибся? Вы мадемуазель Софи? В таком случае, вы знаете, как отличить молодой месяц от уходящего?
— Во Франции теперь никто этого не знает, — негромко отвечает Софья.
— Правильно, — окончательно успокоившись, говорит господин Борель и достает из жилетного кармана половину стофранкового билета. — У вас есть вторая половина?
Софья снимает с полки толстый том энциклопедии Лярусса, извлекает из нее вторую половину купюры и прикладывает к той, что в руке у Бореля.
— Я, понимаете ли, человек случайный. Мишель… мой сын, его сбросили англичане на парашюте. Мальчик сломал ногу… и вот Мишель велел мне… Это какая-то неимоверно важная бумага… — он передает Софье сложенный во много раз листок папиросной бумаги. Софья разворачивает его, читает.