Второй офицер, то ли заинтересовавшись Софьей, то ли просто так, говорит:
— Вместительная у вас сумочка… целый чемодан. Что же фрейлейн в нем носит, если не секрет?
— Секрет? Что вы, никакого секрета, — отвечает Софья. — Самые обыкновенные бомбы, месье.
Офицеры рассмеялись, Софье возвращают ее «карт д’идентите», и она идет дальше.
Софья дома, в своей комнате. Снимает меховую шапочку, прячет сумку в шкаф, запирает его и привычно кладет ключ на книжную полку, за книги.
Г о л о с С о ф ь и. Именно так. Я положила ключ на обычное место. У меня не было никаких опасений. На следующий день я должна была передать эти листовки связному… В какое же время все случилось? Я долго была дома и только часов в пять ушла… Ну, конечно, это произошло перед вечером, ни меня, ни папы не было — Лялька приходил за своими вещами с этим типом… Ключ от парадного у Ляльки оставался… А когда я вернулась… Кто же тогда был у нас в гостях?..
В гостиной, кроме Софьи, мы видим профессора Баньоля и графа — господина, с которым мы уже познакомились, когда он рассказывал о своей ленте Андрея Первозванного. На столе раскрытая коробка конфет, чашка чая. Зайчик в кресле, в углу.
— Настоящие конфеты… — всплескивает руками Софья, выбирает одну и отправляет ее в рот. — Где вы их достали, мэтр?
— Пациент, конечно.
— Тот немец? Рыжий, из пятой палаты?
— Да. Выписался сегодня. Везучий. А что генерал?
— Папа неважно чувствует себя. Просил извинить.
Г р а ф. Когда же, профессор, покончат, наконец, с проклятым раком?
Б а н ь о л ь. Когда это случится — вы сами узнаете. Во всем мире люди будут кричать «ура» и обниматься, будут демонстрации, флаги… Боюсь только, что к этому времени сделают такой снаряд, который весь этот веселый мир разнесет на куски… Да… снова сегодня, даже в новогодний день, красные афиши…
Г р а ф. Эти расстрелы…
С о ф ь я. Кто же?
Б а н ь о л ь. Заложники. Двадцать имен.
Г р а ф. Да, оскандалились вы, французы. С Гитлером воевать — это вам не с русскими эмигрантами…
Звонок. Софья выходит и возвращается с Моро.
М о р о. Мое почтение. С новым годом, господа! — Он пожимает руку графу, протягивает руку Баньолю: — Дружище…
Однако Баньоль продолжает держать чашку в одной руке и блюдце — в другой.
— Прости. Обе заняты.
Моро обращается к Софье:
— Как отец? Здоров? Я в Париж ненадолго. Несколько деликатных поручений маршала.
Софья подает Моро чашку чая.
— Я делаю карьеру — подаю чашку министру французской республики.
Б а н ь о л ь. Республики больше нет. Они ее ведь отменили — там, в своем казино в Виши.
М о р о. Оставь. Я должен с тобой серьезно поговорить, Жак.
Б а н ь о л ь. Ты? Со мной?
Г р а ф. Господа, вы слышали, у немцев катастрофа — они никак не могут узнать, кто во Франции еврей, кто не еврей. В России было просто: жид — так у тебя в паспорте и значится. А ваши французы… как же: республика, коммуна, палата депутатов… в документах ничего. Все французы. Вив ля Франс.
М о р о (Баньолю). Я заеду вечером. Можешь относиться ко мне, как хочешь, но у меня поручение…
Б а н ь о л ь. Считай, что ты мне уже его изложил и я уже отказался.
М о р о. Но, Жак, ты не знаешь…
Б а н ь о л ь. Я знаю, от кого оно, и этого достаточно. Передай, что профессор Баньоль очень занят и в дальнейшем у него тоже никогда не будет времени для сотрудничества с предателями Франции.
М о р о. Я полагаю, господин Баньоль, что даже наша сорокалетняя дружба не дает вам права на эти слова.
Б а н ь о л ь. Сорокалетняя ошибка.
М о р о. Будем считать ее исправленной. (Софье). Позвольте откланяться.
Б а н ь о л ь. «Лучше быть живым рабом, чем мертвым героем»… Франция не забудет это «мо» своего знаменитого романиста Поля Моро. Это так верно сказано: «живым рабом»!
Дверь ванной комнаты резко открывается. Входят двое эсэсовцев.
— Встать! Встать!
Они грубо подхватывают Софью под руки и выводят.
В кабинете Софью сажают на этот раз не у дверей, а на стул против стола следователя.
На окне — решетка.
Рядом со следователем важный гестаповский чин.
— Будете говорить? — обращается следователь к Софье.
Она молчит.
— Можно начинать? — спрашивает следователь чиновника.
Рассматривая Софью, тот чуть наклоняет голову.
— Впустите.
Дверь открывается. Алексей — брат Софьи — входит и останавливается, испуганно глядя на гестаповца. Пауза.
Алексей медленно переводит взгляд, видит Софью и, вскрикнув, закрывает лицо руками.