— Это что такое?
— Мой крестильный крест. Наденьте. И никогда не снимайте.
— Что вы. Это невозможно.
— А слово?
— Надо мной смеяться будут. И еще проработают. Я ведь комсомолец.
— Владик, пожалуйста… Я очень прошу…
— Всегда был тряпкой… — Владлен подставляет голову.
Софья надевает на него крестик.
— Ладно, — говорит Владлен, — пускай прорабатывают.
Суд. Он происходит все в том же бывшем отеле «Континенталь», в зале, где помещался ресторан. Трое судей, секретарь и прокурор. За спиной Софьи конвоир. Никого больше в зале суда.
Раны зажили, но грубый рубец пересекает щеку Софьи — от угла рта к уху.
Позевывает, прикрывая рот рукой, судья, перелистывает дело.
Прокурор тоже углубился в бумаги. Когда он поднимает голову — мы узнаем в нем немецкого студента, который был с Софьей во время драки в парижском «Буат де нюи».
Секретарь суда, держа в руке бумагу, стоя читает ее.
Невдалеке от Софьи зарешеченное, но открытое настежь окно. Оттуда доносится щебет птиц, шум ветра, раскачиваются верхушки больших деревьев. И только эти шумы слышит Софья, а с нею вместе и мы.
Софья смотрит в окно, в то время как секретарь суда беззвучно оглашает обвинительное заключение…
И снова мы в доме генерала.
Все так же сидят друг против друга Софья и Владлен. Она за письменным столом, положив подбородок на руки, молчит, глядя на Владлена. Он также молчит и смотрит на нее. Пальцы едва слышно перебирают гитарные струны.
Не меняя позы, тихо спрашивает Софья:
— А вы действительно давно сочинили это стихотворение про марсианку?
— Вчера.
— Я так и думала.
И снова они молчат, глядя друг на друга.
Слышно — кто-то вошел в переднюю.
— Папа…
Генерал входит с пакетом, кладет его на стол.
— Ну, что нынче на улицах!.. Говорят, приехал некто — то ли Геринг, то ли сам фюрер. Вот кое-что достал… — Софья разбирает пакет, накрывает на стол тут же, в кабинете. Генерал достает из-за шкафа большой чемодан с ремнями, раскрывает его, начинает укладывать вещи.
— Ну-с, юноша, — говорит он, — собираетесь снова в бой?
— И вы тоже, если не ошибаюсь? Немцы присвоят вам свое звание — как там у них генералы называются…
— Мне достаточно моего, русского. Все собираюсь вас спросить — что это у вас за имя — Владлен? Такого и в святцах нет.
— Родители назвали. Владимир Ленин — сокращенно Владлен…
— Гм… вот как… Ну, а как солдаты… красноармейцы к вам обращаются: «товарищ»?
— Товарищ старший лейтенант.
— Гм… А к генералу? Тоже…
— Тоже. «Товарищ генерал, разрешите обратиться».
— С ума можно сойти.
Генерал перестает укладывать вещи, садится против Владлена.
— Послушайте, нынче мы оба отправляемся в долгий путь, кто знает — кого что ждет, давайте поговорим как человек с человеком. Не часто, я думаю, бывают такие встречи…
— Единственная, наверно.
— Как вы думаете, если стрела попала в сердце и ходит, живет с ней человек годы, десятилетия… Вынуть нельзя… и не умираешь, живешь… Ведь больно…
Владлен молча слушает.
— Хорошо. Допустим, то, что случилось, принесло даже счастье пролетариям, мужикам, пусть… Но мы… наши дети? Поймите, какой несправедливостью, какой страшной жестокостью была революция для нас…
— Наверно, это была и вина и трагедия вашего класса.
— Ага! Вы это понимаете!
Звонок. Софья выходит в переднюю, посмотрев в глазок, открывает дверь. Входит дряхлый старик со свертком в руках.
— Мое почтенье…
— Знаю, — говорит Софья, — заходите, пожалуйста.
Они проходят в кабинет.
— Вот, Владлен, вам принесли одежду.
Старик кладет рядом с Владленом сверток.
— Тут все есть. Будете француз с головы до ног.
— Вы тоже из России? — спрашивает Владлен.
— Я буду из Екатеринослава.
— Похоже, вы не помещик, не капиталист — почему же эмигрировали?
— Все вышло через вывеску — «Часовщик Яков Золотницкий». А вся моя фабрика — это я и моя лупа. Тут гражданская война, большевики. Кто-то им делает террор, а они ночью берут заложников. И, конечно, Золотницкого. Заходят в наш двор и по ошибке вместо Золотницкого забирают соседа — Златопольского. А утром в газете — «заложники расстреляны» и среди них я, Яков Золотницкий… Так что, по-вашему, я должен был ждать, чтобы они исправили ошибку?
— А здесь?..
— Тоже чиню часы у хозяина. Глаза уже… Мне восемьдесят шесть лет. А почему я помогаю коммунистам? Внук…