— Вот, вот… ужасно мне нравится, когда ты так носом шмыгаешь… прямо девчонка…
— Ну, уж девчонка.
— А помнишь, как ты в соломе сидела?
— Это в сарае, когда крыша на нас свалилась?
— …артналет, бежать надо, а ты сидишь, в волосах солома, глазенки растопырила и носом водишь, как мышонок… Ах, Дуся, Дуся…
— Какое время было, Яшенька… Услышу другой раз — кто-то по траншее идет, насвистывает — сердце запрыгает, дышать не могу… Яша мой… А помнишь — самолет за тобой прислали? Как услыхала — приказ привезли: комбата в штаб забирают — чуть не померла со страху. Бегу на капэ, падаю, опять бегу — опоздаю! Не увижу, не попрощаюся… Что ж ты теперь никогда не свистишь, Яшенька? Ну, для меня…
Потапенко начинает негромко насвистывать мелодию. Дуся слушает, потом тихонько запевает:
Потапенко вторит:
Потапенко протягивает Дусе руки, и она кладет в них свои. Он насвистывает тихо и мелодично. Закрыв глаза, без слов Дуся напевает мотив песни, и они с Потапенко под этот мотив кружатся.
На полянке появляется профессор с Татьяной Ивановной.
Танцующие останавливаются. Потапенко смущенно откашливается.
— Извините, пожалуйста… вы хозяева этой дачи? — обращается к ним Татьяна Ивановна.
— Да. А в чем дело?
— Мы путешествуем, вот остановились тут. Хотим попросить у вас воды.
— Прошлый год, то же самое, такие автотуристы остановились, — говорит Дуся, — до того нагадили, что из дачи, извините за выражение, выйти нельзя было.
— Позвольте, мы вовсе не собираемся тут гадить, как вы изволили выразиться, — вмешивается в разговор профессор.
— Мишенька, ты обещал не волноваться.
— Никакой воды, а то соберутся тут кучей.
— Я, собственно, обращаюсь к вам, товарищ, — игнорируя Дусю, поворачивается Татьяна Ивановна к Потапенко.
— К нему нечего обращаться. Что я сказала, то и будет.
— Видите ли, — говорит Потапенко, — в прошлом году действительно…
— А почему мы должны отвечать за прошлый год? Меня удивляет, что есть еще кулаки, которые отказывают людям в воде, — вспыхивает профессор.
— Миша, ради бога! У тебя сердце…
— Кто кулаки? — кричит Дуся. — Сам кулак!
— Позвольте, как вы смеете?
— А вот смею! И чихать мне на вашу интеллигенцию. Скажите, пожалуйста, они мне будут указывать, как выражаться у меня дома. Да плевать я на вас хотела!
— Ах ты, дрянь такая! — вскрикивает профессор.
— Я не позволю называть мою жену дрянью!
— Нет, это я не позволю!
— Миша, ты обещал…
— Оставь. Я вам покажу частную воду, кулачье проклятое… Заборов понастроили… Окопались…
— Миша… Умоляю…
— Потрудитесь удалиться! — кричит Потапенко.
— А вот и нет! А вот назло не уйдем! И всех туристов будем уговаривать именно здесь располагаться!
Татьяна Ивановна старается его увести.
— Успокойся, Мишенька…
— Забирайте вашего золотушного Мишку, — визжит Дуся, — или я за себя не отвечаю.
— Ради бога… — уводит Татьяна Ивановна профессора.
— Ископаемые…
— Лиловые круги перед глазами, — говорит Дуся, — а ты не встревай. Ты больной человек…
Потапенко замечает Лену, которая давно стоит у раскрытой калитки, и раздраженно спрашивает:
— А это кто?
— Новая жиличка, познакомься.
Потапенко, протянув Лене руку, весь еще в пылу ссоры:
— Потапенко.
Лена подает ему руку.
— Да… Здравствуйте…
— Позвольте, а что это вы… плачете?
— Нет… Нет…
— Вас кто-нибудь обидел?
— Нет, ничего… Просто так…
Лена плачет все сильнее.
Прошла неделя. Мы видим, что на забор дачи Потапенко теперь сверху набита колючая проволока, а на полянке появились палатки, раскладушки, гамаки. На веревках, на крышах палаток, на ветвях деревьев сушатся купальные костюмы, лифчики, полотенца, трусы.
В этом «диком» лагере каждый устроился по-своему. Здесь самые фантастические сооружения из простыней, брезентов, палок, веток и веревок.