Наконец штабс-капитан остановился перед солдатом, поднял на него взгляд и по-дружески положил руку на плечо.
— Который год ты в армии, Ефим Анисимович?
— Двадцать седьмой, — ответил Чеботарев.
— А сколько воюешь?
— Двадцать три.
— И все двадцать три в Чечне?
— Да. Я же рассказывал вам об этом, Александр Семенович.
— Помню, помню. А вот ответь-ка мне на такой вопрос, — офицер снова взглянул в глаза Чеботареву, — за что тебя судили в крепости Внезапной?
— Ничего секретного в том нет, ваше благородие. Все о том знают. Судили за то, что я помог трем нашим солдатам перебежать к чеченцам…
— Почему?
Солдат было задумался, но тут же махнул рукой, дескать, была не была, и спокойно ответил:
— Видите ли, Александр Семенович, солдатам надоело воевать в горах. Здесь только и слышишь: война, война, война. Три поколения русских солдат проливали в горах свою кровь. А за что? Чеченцы понятно — они свое отечество отстаивают. А мы?
И какая же благодарность нам? Да никакой! После стольких лет на Кавказе — и опять к помещику! Вот и все, что ожидает нашего брата. Мы это хорошо поняли. И что бы там ни было, что бы ни говорили, но здесь в горах больше свободы человеку.
— Так почему же ты сам не ушел вместе с ними? — допытывался Зеленый.
Чеботарев пожал плечами.
— Понимаете, Александр Семенович, у каждого своя голова на плечах. Это все-таки не так просто — перебежать к чеченцам, и дело с концом. Отказаться от своей веры и забыть родину не всякий сможет. Я не мог так поступить. Как бы трудно ни было в России, но там я у себя дома. Чеченцы ведь тоже покидают горы не добровольно.
Офицер одобрительно похлопал солдата по плечу.
— Правильно, Анисимыч, правильно! Отечество! Хорошее ли оно, плохое ли, но оно наше отечество! Так ведь? И никуда ты от него не убежишь. Вот бы власть почеловечней, Анисимыч. Не знаю когда, но придет время, и люди вздохнут свободно, перестанет напрасно проливаться кровь. А пока скажу тебе, что и у меня не меньше, чем у тебя, Анисимыч, болит душа за чеченцев. Будь моя воля, не трогал бы я их. Но как ни бейся, Анисимыч, а не в нашей воле это…
Чеботарев не уходил, ждал.
— Ваше благородие, Александр Семенович, они ведь не за милостыней пришли. По-моему, с какой-то просьбой к вам.
— Ежели так, пусть войдут.
Солдат отдал честь, повернулся и вышел. Через минуту Чеботарев появился вновь.
— Вот, ваше благородие, привел, — доложил он. — А двое остались сторожить коней.
Шедший впереди горец со спокойным лицом и голубыми глазами поздоровался по-русски. Офицер подошел к ним и пожал каждому руку, затем пригласил к столу.
— Прошу, — Зеленый пододвинул стулья, — располагайтесь, Анисимыч, — обратился он к денщику, — всем известно твое кулинарное искусство. Так постарайся и на сей раз, не ударь перед гостями лицом в грязь. А тех, кто на улице, проведи на кухню и тоже накорми.
— Александр Семенович, не так это все делается, — покачал головой солдат.
— Почему?
— Обычай у них другой.
— Не понимаю…
— Гость сначала должен поесть, и только потом хозяин может спросить его о деле.
— Ну, так действуй, — махнул рукой офицер.
Денщик обернулся быстро: поставил на стол белый хлеб, сладкий чай, хурму и бутылку вина.
Штабс-капитан разлил вино по стаканам, взял свой и встал.
Поднялись и гости.
— Выпьем за знакомство, — сказал Зеленый, протягивая через стол руку со стаканом.
Но гости к вину не притронулись.
— Простите нас, господин офицер, — на довольно правильном русском языке произнес высокий чеченец с голубыми глазами.-
Мы готовы пожертвовать жизнью за этот дом, но вина мы не пьем.
Спасибо!
— В таком случае, — Зеленый поставил свой стакан обратно, — будем пить чай.
Гости ели молча. Двумя пальцами отламывали кусочки хлеба, не спеша клали в рот и медленно разжевывали. Зеленый незаметно изучал гостей. Он успел заметить, что на левой руке одного из них не хватает пальцев. Во всем облике этого горца чувствовались решимость и воля. Не нужно было обладать особой проницательностью, дабы понять, что этот человек — политик и таковым его сделала война. Кроме того, Зеленый уже отметил острый ум и чистоту души будущего собеседника. В том же, что именно он явится главным действующим лицом в предстоящем разговоре, штабс-капитан нисколько не сомневался. Вид второго был суров и внушителен. Скроен ладно, надежно. Лицо строгое и слегка печальное. Держится с достоинством, подбородок чуть приподнят, а потому кажется, что он вот-вот наговорит дерзостей. И как-то особенно неловко чувствовал себя Зеленый именно под его быстрыми, изучающими взглядами. Словно Зеленый набедокурил и его вот-вот должны наказать за это.