Когда густые, нежные и сладкие звуки музыки заполнили кабину яхты, я откинулась на спинку кресла, жалея о том, что рядом со мной нет Завьера и я не могу погладить его милую голову. И нет Ксавьера, как бы мне этого ни хотелось. Тогда я стала смотреть в окно, следя за тем, как Юникорн остается позади, сменяясь серым городским пейзажем.
Я ожидала привычного ужаса. Я всегда пугалась, когда выезжала в город. Но очень скоро до меня дошло, что город, каким я его знала, умер.
Исчезли несметные толпы спешащих людей. Исчезли ядовитые испарения и звуки перестрелок соперничающих уличных банд. Исчезли голодные дети, заглядывавшие в окна машин на перекрестках, молотящие по земле маленькими камешками, чтобы привлечь к себе внимание. Исчезли одетые в форму охранники различных частных фирм, вооруженные электропистолетами и смертоносными щитами, которые хватали попрошаек и тащили их куда-то в темные переулки.
Я просто не верила своим глазам.
— Мы объезжаем город? — спросила я, не сомневаясь, что Гиллрой намеренно решил миновать самые неприятные места.
Гиллрой выглянул в окно.
— Да нет, — ответил он. — Вот же он.
Я нахмурилась. Разумеется, первым делом мне в голову пришла мысль о гетто или концлагере для нищих.
— А куда делись бедняки?
Гиллрой внимательно осмотрел проносившуюся мимо улицу.
— Да вот, кажется, одна из них, — сказал он через какое-то время, кивнув на молодую мать и ребенка, сидевшего в подержанной коляске. Женщина играла на старой гитаре, привлекая прохожих.
Я недоверчиво посмотрела на нее сквозь тонированное стекло воздушной яхты. Эта женщина явно не голодала. Ее одежда была старой, но при этом не рваной и не грязной. Как бы ни была тяжела ее жизнь, в ней нашлось достаточно времени, свободного от поиска денег и пропитания, чтобы позволить себе роскошь выучиться музыке. Ее ребенок сжимал в кулачке детскую кружечку с соком и хохотал под музыку.
— Шутите, — заключила я.
— Нисколько, — ответил Гиллрой и улыбнулся мне. — Все изменилось, не так ли? После Темных времен нищих почти не осталось.
— А где же охрана?
— Если положение не слишком безвыходное, желание бунтовать сходит на нет, — вздохнул Гиллрой. — Большая часть частных охранных фирм прекратила свое существование еще в конце Восстановления. — Он помрачнел. — Юни много потеряла на этом, — пробормотал он. — Хорошо, что мы вовремя диверсифицировали свой бизнес.
Я ошеломленно смотрела на него. Гиллрой был моложе меня, если учитывать мой реальный возраст. Когда он родился, я уже спала в стазисе. Но при этом Гиллрой не был молод. Наверное, ему было где-то под шестьдесят. Он родился в самый разгар Темных времен. Наверное, в детстве он видел ту же грязь, нищету и неравенство, что и я. Политика Восстановления залечила чудовищные язвы общества, которые я всю свою жизнь считала неизбежными. Нам рассказывали об этом на уроках истории, но до сегодняшнего дня все это оставалось для меня только словами. Теперь я своими глазами увидела, что это правда, и была в восторге. Как же Гиллрой может думать только о том, сколько прибыли потеряла ЮниКорп из-за утраты необходимости в охранных фирмах?
Сегодня Гиллрой был в темно-синем костюме, делавшем его меньше похожим на золотую статую, но мне все равно было не по себе рядом с ним. Чтобы успокоиться, я вытащила альбом и принялась за очередной портрет Ксавьера.
Меня поражало то, насколько хорошо я его помню, даже учитывая воздействие стазиса. Воспоминания о днях, непосредственно предшествовавших стазису, всегда были наиболее отчетливыми. Если в обычной жизни такие картины постепенно стираются, уходя в область подсознания, то стазис сохраняет их во всей яркости деталей, пока они намертво не запечатлеются в сознании. Я до сих пор помнила выражение лица Ксавьера, когда попрощалась с ним… И до сих пор мучительно сожалела о том, что сделала. Чтобы отогнать эти воспоминания, я стала думать о том, как он обнимал меня, и о том, как здорово было пробудиться от стазиса и узнать, что меня ждут Оса и Ксавьер…
Тот год, когда мне было пятнадцать лет и я не расставалась с Ксавьером, был самым счастливым в моей жизни, хотя начался он довольно тревожно. Впервые в жизни я боялась уходить в стазис.
Одно дело проснуться и узнать, что твой маленький дружок вырос на целый год и ему теперь не пять лет, а целых шесть, хотя и тогда мне хотелось бы прожить это время рядом с ним. Но совсем другое — расстаться с любимым на четыре, шесть или девять месяцев. Никогда раньше время не казалось мне таким драгоценным.
Но мне повезло. Обычно каждый раз, когда я выходила из стазиса, у нас дома была новая экономка. На этот раз все было иначе. Через две недели после того, как мы с Ксавьером впервые поцеловались в саду, моя мама наняла Осу.
Оса была родом из Швеции. У нее были волосы цвета льна, простроченного серебряными нитями седины. И она была настоящим сержантом в полку горничных. Оса заставила меня убирать свою спальню — задача, перед которой пасовали все предыдущие горничные. Она научила меня стирать свое белье, готовить простые блюда и заполнять анкеты для поступления в колледж. Мне казалось, что об этом пока рано думать, но Оса была неумолима. Я полагала, что родители сами выберут для меня какой-нибудь колледж… если в этом будет необходимость. Но Оса просто считала, что я должна уметь это делать. «На всякий случай», — говорила она.
Я никогда не рассказывала родителям о том, как строго она обращалась со мной. Скажи я хоть слово, они бы моментально рассчитали Осу, а мне она очень нравилась. Она казалась мне настоящей. Я подозревала, что мама ее недолюбливает. Через несколько недель после того, как Оса появилась в нашем доме, мама остановила меня перед ужином.
— У меня есть кое-что для тебя, — сообщила она.
— Правда? — Я подошла и застыла с вежливо сложенными руками. Мама рассмеялась, поцеловала меня и протянула мне сжатые кулаки. — Выбирай!
Я подумала и выбрала левую руку. В ней оказалась карамелька. Несколько разочарованная, я взяла конфету с маминой ладони.
— Спасибо.
Мама снова рассмеялась и разжала вторую руку.
— Ой, ура! — ахнула я, бережно беря в руки крошечную цифровую камеру. Она была размером с мой указательный палец, ее можно было носить на шее, она автоматически настраивалась и делала самые четкие цифровые снимки по сравнению с другими фотоаппаратами, представленными в тот момент на рынке.
— Теперь ты можешь фотографировать все, что захочешь, а потом изучать свои снимки. Это пригодится для твоих картин.
— Ах, спасибо, мамочка! — Я крепко обняла ее, а она пригладила мне волосы.
— Ну-ка, выбери для нее какую-нибудь цепочку из своих украшений. Думаю, лучше всего подойдет серебряная, с квадратным плетением. Но если ты ее наденешь, тебе придется переодеться к ужину… Я вижу тебя в темно-синем, кажется, у тебя два таких платья? Выбери любое.
— Спасибо!
Мама нечасто позволяла мне самостоятельно выбрать наряд.
— Да, кстати, — сказала она, когда я повернулась, чтобы уйти к себе в комнату. — В конце месяца мы уезжаем по делам.
Я замерла.
— Ох, — вырвалось у меня. Потом я повернулась к маме, все еще сжимая в руке свою камеру: — Это обязательно?
— Да, дорогая. Хочешь отправиться в свою капсулу сегодня вечером или подождешь до нашего отъезда?
— Я бы хотела подождать, мама, — вежливо ответила я.
Мама нахмурилась.
— Вот как? Но мы в эти дни будем заняты сборами.
— Вы надолго уезжаете?
— Нет, милая, всего на месяц-другой. Не о чем беспокоиться!
— Конечно, — выдавила я.
Но в этот вечер я не смогла заставить себя притронуться к еде.
После ужина я разыскала в саду Ксавьера. Я бросилась ему на шею, а он, ни о чем не спрашивая, обнял меня и прижал к себе. Потом поцеловал меня в лоб и спросил:
— Что случилось, Роуз?
— Мама и папа уезжают, — ответила я. — Уже.
Ксавьер отшатнулся.