– Едем, Ратмирушка? – она подошла к лошади и оглянулась на Фёдора. Тот без слов подскочил к ней и помог взобраться на спокойно стоявшее животное. Ратмир пожал плечами и с небольшим усилием забрался на свою лошадь и, тронув поводья, молча, направил её к воротам.
Так они проехали, не разговаривая, почти половину пути до озера.
– Ратмирушка, у меня сердце разрывается от твоего молчания, – наконец-то решилась она. – Скажи, что я не так делаю? Обидела тебя чем? Ты сам не свой стал в эти дни…
– Не обращай внимания, милая, – глуховатым тоном отозвался скоморох, кинув на неё внимательный взгляд. – Сама видела вчера – какие события стали происходить. Вот и идёт голова кругом. Не до любовных утех мне пока, прости.
– А я вовсе не о любовных утехах говорю, – Мирослава покачала головой. – Просто мне кажется, что чем-то я стала тебе докучать. Женщины всегда это чувствуют… Только что именно тебя смущает – не пойму…
– Тебе это кажется, – ответил её собеседник, спешиваясь с лошади. Затем он подошёл ко второй лошади и, придерживая стремя, помог Мирославе спуститься на землю. Неожиданно добавил: – Хотя, да, Мирослава. Есть одно, что не по душе мне порой приходится в наших отношениях…
– И что это? – замерла Мирослава.
– Извини уж за прямоту, но ты в последнее время всё чаще относишься ко мне по-матерински: пытаешься руководить мною, указывать, что мне делать, решаешь за меня все простейшие вопросы… – Ратмир, чуть прищурившись, посмотрел ей прямо в глаза: – А я – мужчина. Я должен сам решать все свои дела. И прости за честность, но заниматься любовными утехами с женщиной, пытающейся заменить тебе мать – противоестественно человеческой натуре…
– Во-о-т как, – растерянно протянула Мирослава. Слова Ратмира неприятно удивили её. – Так я же хочу, чтобы было как лучше для тебя.
– Наверное, – пожал плечами скоморох, стягивая в себя рубаху. – Только мне это не нужно и я этого не просил и не прошу у тебя.
Мирослава присела на траву и, прижав к груди котомку, растерянно замолчала. Покусывая губы, она стала просто наблюдать, как разминает в гимнастических упражнениях своё мускулистое тело Ратмир. Из глаз её покатились прозрачные слезинки.
В какой-то момент Ратмир обернулся и, увидев, что женщина беззвучно плачет, тут же кинулся к ней: – Ну, что ты, что ты, милая?! Полно, не нужно плакать. Прости, если обидел тебя грубым словом, – он присел рядом и привлёк её за плечи к себе: – Только и ты меня пойми. Я – взрослый мужик и нянька мне не нужна…
– Х-х-хоро-ш-о, я п-постараюсь, – давясь в рыданиях, жалобно пробормотала Мирослава, с наслаждением прижимаясь к его крепкому телу.
– Вот и договорились, – тихонько рассмеялся Ратмир, пальцем снимая слезинки с её щёк. – И забыл ещё у тебя спросить. Конюх Фёдор сказал, что ты вчера в Москву ездила…
– Ну, да, ездила, – облегчённо вздыхая, ответила Мирослава. – Поверенный по делам мужа моего покойного Григорий Степанович просил приехать. Бумаги там нужно было подписать. Ты же видел его в тот день здесь, на подворье… А что? Что-то случилось из-за этого?
– Нет, просто спросил, – покачал головой Ратмир и поднялся на ноги: – Продолжу я упражнения, милая. Страсть как мне этот посох надоел. Скорее бы от него избавиться.
– Конечно, конечно, занимайся, Ратмирушка, – с жаром воскликнула, успокоившись, Мирослава. – Это ведь по моей вине ты пока хромаешь.
Ратмир улыбнулся ей в ответ и продолжил свои упражнения.
Солнце поднималось всё выше, и туман над землёй уже почти рассеялся. Усилился птичий гомон в лесных чащах. В зарослях кустарника на противоположном краю озерца сидел крупный, темноволосый мужчина и тайно наблюдал за Ратмиром и его спутницей…
Через час Ратмир с Мирославой уже держали путь обратно на её подворье.
После сытного завтрака Ратмир вышел на терраску и окинул взглядом подворье. Жизнь здесь шла своим чередом, без дела никто не сидел: две девчушки лет восьми сидели возле горки чистого речного песка и с серьёзным видом усердно начищали мелким песочком серебряную посуду, вилки, ложки. Тут же с вениками по двору ходили мальчишки-ровесники и тщательно выметали мусор со двора. Причем и те, и другие были коротко стрижены. Правда, девчушек можно было как-то отличить по большим пукам волос на висках и по длинным летним холщовым рубахам. Девочки постарше, в платьях из грубого, крашеного холста обихаживали гусей, уток, индюков и прочую домашнюю птицу в птичниках. Волосы у них уже были более отросшими, и на головах они носили разноцветные суконные повязки с выцветшими вышитыми цветочками. Повязки эти сужались к затылку и были перевязаны сзади блеклыми цветными лентами. Как правило, все эти вещи носились аккуратно и передавались из поколения в поколение. Юные отроковицы, зажав рты ладошками и глупо хихикая, посматривали на своих ровесников-подростков, работавших на конюшне, в свинарнике или в овчарне, а также в столярне или в гончарне.