– Так ты, мать игуменья, тоже уже уяснила себе, что убийца твоих послушниц пойман и сознался в содеянном? – как-то неуверенно, полуутвердительно спросил Ратмир. Он с трудом, сильнее прихрамывая на правую ногу, стал подниматься по крутой лестнице с схимонахом Павлом на руках.
– Дошло. А что тут такого? – обыденно пожала плечами игуменья, поднимаясь за ним. – Сейчас за лекарем для отца Павла пошлём и заодно дьякону Лаврентию да митрополиту Филиппу гонцов отправим с радостным известием.
В этот момент схимонах Павел застонал и пошевелился в руках Ратмира. Скоморох остановился и осторожно прислонил его спиной к кирпичной стене: – Как ты, отче?
– Ох, а где это мы? – подслеповато щурясь от света свечки, удивился он. – Никак в коридоре я сижу? Ох ты, Боже мой! Вспомнил я всё! – воскликнул он. – Только ноги что-то слабы у меня. И головушка кружится. Дойду ли до дому я, матушка Евникия? Дозволь мне в келье какой-нибудь отлежаться, да мёда испить для укрепления сил.
– Конечно, дозволю, – кивнула игуменья и озабоченно добавила: – Ты, отец Павел, пока был в беспамятстве, Никитка-то – супостат, признался в злодеянии своём. Это он с дружками порешил наших послушниц. Нечистый, говорит, в них вселился. Вот они и казнили невинных девиц из-за того, что у него разум помутился… Надо было его тогда в Спасо-Евфимьевский монастырь отправить. Так, глядишь, наши послушницы и остались бы живы.
– Да-а, дела-а… – протянул ошеломлённый схимонах Павел и стал подниматься на ноги, поддерживаемый скоморохом. Он вдруг оживился: – Гонцов, гонцов скорее нужно послать к дьяку Лаврентию и митрополиту Филиппу!
Они уже ступили на последнюю ступеньку деревянной лестницы.
– А то мы без тебя не знаем, что делать, – проворчала игуменья, открывая дверь кладовой. Яркий дневной свет на мгновение ослепил их.
Доведя схимонаха Павла до свободной кельи для гостей, игуменья Евникия велела двум монахиням присматривать за ним, и исполнять все его просьбы. Сама же вместе с Ратмиром отправилась к себе. Ратмир посмотрел на солнце и вздохнул:
– Пора мне, матушка Евникия, в Москву по другим делам.
– Так поезжай, поезжай, Ратмир. А только не сможешь ли ты и в этот раз заехать к дьяку Лаврентию с доброй вестью? Сам всё и расскажешь, – вопросительно посмотрела на него игуменья.
Ратмир на мгновение представил себе ехидное выражение лица дьяка Лаврентия и недовольно, как от зубной боли, поморщился:
– Не очень-то хотелось бы лишний раз его видеть…
– Так посылать-то нужно надёжного человека. А тут сам видишь, что творится. Свой же певчий и оказался душегубцем. А тебе и почёт сразу будет за то, что сыск провёл ловко и с умением. Съезди, Ратмир, окажи такую милость. А к митрополиту Филиппу сама поеду. Тоже никому не могу довериться сейчас, – игуменья с надеждой посмотрела на скомороха.
– Ну, хорошо, матушка игуменья. Так и быть – заеду, – вздохнул Ратмир и серьёзно посмотрел на неё: – И у меня будет к тебе просьба.
– Говори, Ратмир.
– Приставь охрану к двери в кладовую, где певчий Никитка сидит. Чтобы до моего приезда никто к нему не мог попасть.
– Хорошо, прикажу двум стражникам поочерёдно охранять, пока ты не вернешься, – кивнула игуменья. – А так ты за Никитку не беспокойся. В те кладовые просто так не попадёшь – на века строены. А ключи только у меня от всех замков, что на дверях кладовой.
Спустя некоторое время Ратмир уже скакал на лошадке в сторону Москвы.
В Москве скоморох нашёл знакомого мальчишку и отправил его с запиской в итальянское посольство. Сам Ратмир зашёл в ближайшую харчевню и, купив корзинку с едой и кувшином хорошего кваса, направился на лошади в сторону Разбойного приказа. Не доезжая до приказа несколько десятков метров, он вдруг увидел стоявшую неподалёку повозку Мирославы Кольчуговой. Ратмир остановил лошадь, спешился и, присев на пень от поваленного когда-то бурей старого тополя, стал наблюдать. Спустя некоторое время из дверей приказа показалась Мирослава. Прикрывая платком раскрасневшееся лицо, она, не оглядываясь по сторонам, быстро села в повозку, и та направилась прочь от приказа.
– М-да… – протянул заинтригованный происходящим Ратмир. Он дождался, пока повозка Мирославы исчезла за углом, и направился сам к входу в Разбойный приказ. Привязав лошадь, он уверенно прошёл мимо стоявшего на посту стражника.
– Я к дьяку Лаврентию, – бросил он, сунув тому под нос документ. Стражник только кивнул.
Ратмир дошёл до знакомой двери, у которой стоял другой стражник, и сказал ему доложить о своём приходе.
– Проходи, – распахнул тот дверь, выходя через несколько минут из комнаты дьяка Лаврентия. Ратмир шагнул вперёд.