Спустя короткое время одна из мужских фигур поднялась из-за стола и, освещая себе дорогу сальной свечкой, направилась к выходу.
– Чего тебе не спится, Никитка? – негромко спросил Ратмир, услышав в очередной раз, как ворочается на соседней лавке певчий.
– Да всё жду, барин, когда со мной опять нечистый заговорит. Сам не хочу его слушать, а сам жду, – расстроено пояснил тот, подсознательно прислушиваясь к ночной тишине да пению сверчков. Последние старались изо всех сил, наполняя таинственную ночную тишину умиротворяющими звуками своих бесхитростных трелей. И только где-то вдалеке подлаивали беспокойные собаки, охраняя хозяйские подворья.
– Не бойся, Никитка. Здесь он с тобой точно не заговорит, – усмехнулся Ратмир.
– Откуда знаешь? – недоверчиво спросил тот.
– Догадываюсь. Вот вспомни и ответь мне, Никитка. Нечистый с тобой везде разговаривал или только в каких-то одних местах.
– Ну-у… он обычно говорил со мной в моей опочивальне…и вчера вот вечером заговорил в подвале у матушки Евникии…
– А в подвале у матушки Евникии ты его голос в каком месте слышал?
– Как – в каком?
– Ну, из угла он доносился, а может – с потолка?
– Не-а…от двери…от самого низа…
– Так я и думал, – задумчиво произнёс скоморох и добавил: – Спи, Никитка, не бойся. Не будет сегодня нечистый с тобой разговаривать. А если вдруг всё-таки заговорит, то я сам ему отвечу.
– Ты ответишь?! И не побоишься? – возбуждённо спросил певчий, приподнявшись на лавке и всматриваясь в смутные очертания Ратмира, лежавшего на соседней лавке.
– Нет, не побоюсь. Да и не забывай, что там, в соседней комнате ещё два стражника сидят – нас охраняют.
– Хорошо, Ратмир, я тебе верю. Посплю, пожалуй, а то что-то в голове совсем смутно становится.
– Поспи, Никитка, поспи. А завтра к тебе домой сходим. Хочу на твою опочивальню посмотреть, – задумчиво произнёс Ратмир, глядя перед собой в темноту. Оттуда ему застенчиво улыбалась восхитительная в своей робости и невинности Олюшка. Ратмир с трудом сдержал стон – его губы ещё помнили вкус и прикосновение её девичьих уст.
Ратмир проснулся под утро от того, что услышал, как во входную дверь их терема кто-то сильно забарабанил. Прикорнувшие, было стражники, тут же встрепенулись и, подскочив к двери, в оба горла гаркнули: – Кто там?! Чё надо?
Ратмир приподнялся на локте и прислушался.
– Матушка игуменья захворала, нужно Ратмиру быстрее к ней придти, – прозвучал встревоженный женский голос.
Ратмир вскочил с лавки и, подойдя к Никитке, разбудил его:
– Вставай, пойдёшь со мной.
– А-а?.. Что? Куда идти? – невпопад проговорил заспанный певчий.
Они вышли из терема и под охраной стражников направились вместе с монахиней в терем игуменьи.
Войдя в опочивальню, Ратмир увидел метавшуюся в беспамятстве на постели игуменью. Он склонился над ней, подержал за запястье, подняв веки, посмотрел зрачки и махнул рукой монахине: – Сходи в мой терем и принеси оттуда сундучок. Стоит под лавкой, белого дерева. Поторопись…
Та стремглав кинулась вниз по ступенькам.
– Что тут, Ратмир? – на пороге комнаты возник запыхавшийся схимонах Павел.
– Матушка Евникия приболела, – озабоченно посмотрел на него скоморох.
– Никак отравили?! – ужаснулся тот.
– Не похоже, – покачал головой Ратмир.
– Слава Богу! – торопливо закрестился схимонах Павел. – А что тогда с матушкой? Можно ли ей помочь? Или скорее за лекарем послать?
– Хорошая мысль, – согласился скоморох. – И вправду, отче, пошли за лекарем.
– Сейчас, сейчас, сын мой. А то ведь у тебя и своих дел полно, – согласился схимонах Павел и исчез за дверью.
Вскоре появилась, тяжело дыша, монашка с сундучком светлого цвета.
Ратмир забрал его у неё и, поставив на стол, открыл. Достал оттуда замотанный в тряпицу свёрток и, развернув, поставил на стол на попа старинную книгу, оказавшуюся искусно сделанным шкафчиком с маленькими ящичками. На каждом из них белела надпись на латинском языке. Ратмир открыл нужных ящичек и достав оттуда маленький флакончик со светло-коричневой жидкостью. Отлил немного снадобья в кружку и добавив туда воды , поднёс кружку к сухим, воспалённым губам игуменьи:
– Матушка Евникия, попей понемножку. Полегчает, обещаю, – произнёс он и, подложив ладонь под взмокший затылок игуменьи, коснулся краем чашки её губ. Она, видимо, расслышала его слова и сделала несколько глотков.