— Папа, но неужели нет другого пути, как только лить слезы или улыбаться?
В глазах у Тайри мелькнуло затравленное выражение. Он поднялся и прикусил губу.
— Что же, Пуп, может, ты мне расскажешь, что знаешь на этот счет, — сказал он язвительно. — Ну и как ты, интересно, полагаешь победить?
— Когда улыбаются или плачут, это не называется побеждать, — упрямо сказал Рыбий Пуп, багровый от стыда.
Тайри подошел к нему вплотную и негромко, зловеще сказал:
— Похоже, мне с тобой будет трудно, Пуп.
— Как это — «трудно»? Почему, папа? Просто я хочу знать…
— Пуп, ты выбирай. Я тебе прямо говорю — либо ты слушаешь меня, либо поступай, как знаешь. Я тебе не препятствую…
Рыбий Пуп сидел, открыв рот. Тайри давал ему понять, что бросит его перед лицом белой опасности! Тайри указывал, до каких границ простирается его опека, за какими пределами у черного отца кончается власть.
— По-твоему, выходит, белые нас всех перебьют, если мы не будем улыбаться или плакать?
— Снова здорово! — Тайри даже захлебнулся, негодующе воздев руки. — Ты соображаешь, что говоришь? За такими разговорами, парень, — расовая война! Где только ты нахватался этой заразы? Слушай, если ты попадешь в передрягу, как этот Крис, тогда на меня не надейся. Заруби себе это на носу. Тогда старайся не старайся, все равно мне тебя не выручить. А если не выручить, то и стараться нет смысла, прикончат меня с тобой заодно, вот и все.
Рыбий Пуп вновь увидел тюремную камеру, лезвие ножа, направленное ему в пах, черный занавес, застилающий свет перед глазами, глумливые белые лица, заронившие ему в душу искру ужаса, — и понял, что Тайри ничего не может сделать, чтобы такое больше не повторилось. Он уронил голову на грудь и разразился слезами.
— Ты о чем это, сын? — спросил Тайри. Его лицо озарилось догадкой. — А-а, понимаю… Напугали тебя белые в тюрьме, верно? — Тайри обнял сына, сочувственно приговаривая: — Ничего. Нельзя всю жизнь убиваться из-за таких пустяков…
— Но ты ведь сам учил, что надо плакать!..
— Я совсем не про то, и ты это знаешь! — раздраженно бросил Тайри.
В день, когда ему открылось, как жесток бывает мир белых, Рыбий Пуп открыл также, что у него нет отца. Глотая слезы, он думал, что вовсе не плакать хотел бы, и от этого его разбирало еще пуще. Он оплакивал страх и бессилие Тайри, его постыдный трепет, прикрытый деланным смехом, его добровольный отказ от мужского достоинства. Сквозь сумбур ощущений он сознавал, что белым нет и не будет надобности угрожать Тайри тем, чем угрожали ему, — Тайри и без того уже был оскоплен.
— Понятное дело, — приговаривал Тайри, гладя сына по голове. — Напугали, а для тебя это внове. Ничего. Обвыкнешь и перестанешь обращать внимание…
Рыбий Пуп поднял на отца мокрые глаза.
— То есть, если меня белые будут вешать почаще, я, глядишь, и отучусь обижаться, так? — сказал он с плохо скрытой насмешкой.
Тайри моргнул и отступил назад.
— Чего это ты городишь, Пуп? Ты мне брось такие разговоры… Смеяться, что ли, надо мной вздумал?
— Нет, папа. Просто, по-твоему, выходит…
— Замолчи! — крикнул Тайри.
Оборвались последние нити, которые их связывали. Столковаться было уже невозможно, слова утратили для них общий смысл. Тайри посмотрел, как ходят ходуном плечи сына, и глаза у него затуманились.
— Хотелось уберечь тебя от всего этого, Пуп, — тихо сказал он. — Но как убережешь? Это жизнь, сынок. От нее никуда не денешься. И плакать нечего. Надо держаться, на то мы мужчины.
Рыбий Пуп зарыдал с новой силой. Он расставался с отцом, а отец думал, что он расплакался из-за того, что пережил в тюрьме! Он рыдал о том, в чем обманулся, — о том отце, которого не было никогда.
— Будь они прокляты, эти белые! — вдруг вскричал Тайри. — Детей и тех не могут оставить в покое! — Он стиснул плечи сына. — Поубивал бы я их всех, как собак!
Рыбий Пуп вскинул голову и, дрожа от неслыханной дерзости собственных слов, выкрикнул:
— Ты-то? Как бы не так! Ты первый помрешь со страху!
Тайри на миг окаменел, отшатнулся и посмотрел на сына, как бы не веря собственным ушам.
— Что ты сказал, Пуп? А ну повтори!
— Ты боишься, папа! Да, ты тоже боишься? Не меньше меня!
Тайри как-то осел всем телом. Он отвернулся, бесцельно прошелся по комнате, возвратился на прежнее место и посмотрел сыну в лицо потухшими глазами.
— Ты это мне говоришь, сынок?..
Рыбий Пуп уже горько раскаивался. Непомерность обвинения была очевидна, и он дорого дал бы за то, чтобы взять свои слова назад. Да, у него не отец, а жалкое подобие отца, но над таким тем более нет смысла издеваться.
— Прости, папа! Не сердись, пожалуйста!
Тайри подошел к столу и стал спиной к сыну, правая рука у него тряслась, словно у паралитика.
— Дожили, черт возьми, — с глубокой обидой объявил он упавшим голосом. — Моя же плоть и кровь обвиняет меня, что я трус…
— Да нет, папа! — простонал Рыбий Пуп, закрыв глаза. Делать нечего, надо выпрашивать прощение — он вскочил и подбежал к Тайри. Тот грубо оттолкнул его.
— Прочь, с глаз долой!
— Ну прости, папа!
— Молчать, щенок!
Рыбий Пуп прислонился к стене.
Тайри, как слепой, натыкаясь на предметы, заметался из угла в угол.
— Все ясно, — рычал он. — Вижу, придется вышибить из тебя дурь, иначе тебе не сносить головы, это уж точно! Откуда только набрался таких гнилых мыслей? Ты лучше посмотри, парень, чего я добился в жизни! Слышал ты, чтобы я скулил из-за того, что я черный? Нет, врешь! Я мужчина! У меня дело, дом, имущество, у меня деньги в банке… Худо ли я живу?
— Нет, пап, не худо. Безнадежно. — Рыбий Пуп вновь ополчился на отца.
— Господи помилуй, — вздохнул Тайри. — Какая тебя муха укусила? У тебя, парень, каша в голове. Нет, Пуп, я кой-чего добился в жизни, а, между прочим, в школу не ходил, не то что ты. И в бальзамировщики к себе нанимаю ученых людей… Это книжки тебе запорошили мозги, ты им не поддавайся. Боюсь, говоришь? А знаешь ты, сколько я перенес? Сколько вытерпел, пока чего-то добился? Но уж если ты такой умный, елки-палки, живи по-своему. Сам становись на ноги. Я тебя не держу. Уходи! — Тайри уже не помнил себя. — Убирайся! Сию минуту! Ступай прочь!
— Не надо, папа! — Рыбий Пуп опять пожалел о сказанном.
— Нет, надо! УХОДИ!
— Ну, пожалуйста!
— Цыц! Отца обозвать трусом — да ты в своем уме?
— Я не то хотел сказать! Я…
— Кормлю тебя, одеваю, в школе учу, а ты меня все время считаешь за дурака… Пуп, может быть, не стоит мне о тебе заботиться. Может, сиди себе под присмотром у мамы, а там поглядим, чем это обернется. — Его голос поднялся до истошного вопля. — Тебя же убьют, мальчишка!
Рыбий Пуп был раздавлен. Дернуло его укорять отца! Он бросился к Тайри и налетел на увесистую пощечину — из глаз посыпались искры, заломило зубы.
— Так боюсь, стало быть? — еле разжимая рот, спросил Тайри. — А ну, повтори!
Рыбий Пуп вскипел, но всего на мгновение. Он опустился на колени.
— Не надо, папа! Пожалуйста, — проговорил он сквозь слезы.
— Тогда возьми обратно, что сказал, — потребовал Тайри.
— Беру, пап. Прости меня!
— Ах ты, сопляк паршивый! — Тайри уже оправился от неожиданного удара и вновь почувствовал себя хозяином положения. — Ты не родился на свет, а я уже дрался с белыми. — Зная, что перевес на его стороне, Тайри был полон решимости сломить сына. — Сам еще теленок, молоко на губах не обсохло, а мне заявляет, что я боюсь.
— Я же извинился, папа!
— Что с того, что ты извинился. — Тайри презрительно скривил губы. — Ты попробуй-ка извинись с того света!