— Вот что, Агафон! — наконец очнулся Дубыня. — Жалования будешь получать две монеты в неделю, станешь чистить коней, точить меч и носить его. Ежели воровать удумаешь — всыплю! Сбежишь — поймаю! И тоже всыплю! Пререкаться станешь…
— Всыплешь! — подхватил мальчик. — Я на всё согласный!
— А раз согласный — то айда на боковую! — кивнул богатырь. — Время позднее, а дел завтра тьма!
Первый сон Дубыни
Ночевали тут же, на втором этаже трактира. Кровать в комнате была одна, и Агафону пришлось довольствоваться брошенным на пол одеялом, а под голову подкладывать собственную сумку. Впрочем, мальчишка не роптал — обычно слуги и вовсе отправлялись спать на конюшню.
— Слышь, Агафон, а ты чьих будешь? — поинтересовался Дубыня, удобно устраиваясь на мягкой перине. Не то, чтоб ему и вправду было интересно, но кто ж по доброй воле откажется от сказки на ночь?
— Сирота я, — вздохнул мальчик. — Христарадничаю по свету, на арфе играю, песни жалистные пою. Да только музыка нонче не в почёте.
— Тоже боян? — хмыкнул богатырь. — А что это — арфа?
— Навроде гуслей, только чужеземная — охотно пояснил Агафон. — Я её у купца одного стащил. Хочешь, и тебе спою?
— А и спой! Хотя нет, жалистное не надо. Я ж потом спать не смогу, ворочаться буду! Лучше просто сыграй!
Мальчишка кивнул и достал из сумки замотанный в тряпку инструмент. Развернул бережно, умостил на коленях, погладил раму. А потом ловко забегал пальцами по струнам, и арфа запела нежным хрустальным голосом. Дубыня сам не заметил, как подхватила его музыка, увлекла за собой, и вот он уже не в постели мягкой лежит, а стоит на носу расписной ладьи, по морю синему плывущей. Позади гребцы ритмично ухают, налегая на вёсла, ветер помогает им, наполняя паруса, а у горизонта виднеется родимый берег, и стоит на нём резной терем, а уж в тереме том ждут его, из дальнего странствия со славой воротившегося. И стало в нутре у Дубыни хорошо, сладко, как лишь в детстве бывает.
Проснулся богатырь с первыми лучами солнца и некоторое время лежал ещё, боясь отпустить блаженную негу, прекрасным видением навеянную. Потом голову поднял, осмотрелся. Агафон крепко спал, свернувшись клубочком на одеяле. Арфа, вновь надёжно укутанная в ткань, лежала рядом.
— Эвона как… — подумал Дубыня вслух. — Эвона как!
И, стараясь не разбудить мальчика, на цыпочках выбрался из комнаты.
Из грязи - в князи
Спустившись в трактир, богатырь уселся за стол возле окна и, поглядывая в давно немытое стекло, принялся мысль думать. Так вышло, что до сего дня Дубыня ни разу не видел снов. Бывало, соберутся на княжеском пиру дружинники да бояре, и ну грёзы свои расписывать. Кому богатство несметное снилось, кому подвиги ратные, а кому и дева прелестная. Лишь Дубыня смирно с краешку сидел, помалкивал. Зато теперь… Вот так малец ему попался! Золото, а не малец!
Обиженный вчерашним, а от того хмурый трактирщик принёс похлёбку, два ломтя хлеба и, нарочито небрежно шмякнув миской по столу, удалился. В другой раз Дубыня не преминул бы засадить ему в ухо, но больно уж хорошее нынче утром было у него настроение. Потому богатырь лишь хмыкнул и приступил к трапезе.
Покончив с похлёбкой и дочиста вымазав миску хлебом, новоиспечённый сновидец вернулся в спальню. Пора было вплотную заняться Агафоном.
Оказалось, мальчишка успел не только проснуться, но и достать из ножен богатырский меч, почистить его и смазать жиром. Так сказать, приступил к непосредственным обязанностям. Увидев Дубыню, он радостно вскочил на ноги и отрапортовал:
— Оружие готово! Можно отправляться на подвиги!
— Рано ещё! — покачал головой витязь. — Ты мне вот что скажи, Агаша, давно ли ты в баню хаживал? Больно уж козой от тебя несёт!
— Я третьего дня в речке купался… — смутился мальчик. — А в баню меня не пущают, туда ходить — гроши нужны.
— Со мной пустят! — успокоил Дубыня. — И приодеть тебя надобно! Какой же ты меченосец в таком-то тряпье?
Спорить Агафон не стал и послушно отправился за богатырём. Первым делом они зашли в «Мойни купца Филимонова», которые Дубыня заприметил ещё накануне. Там, предварительно окатив мальчика из шайки, витязь уложил его на полку в парной и как следует отхлестал веником, будто изгоняя все предыдущие горести и невзгоды. Затем хорошенько намылил и растёр жёсткой мочалкой, после чего с головой окунул в бадью с прохладной водой. А после и сам помылся.